Я не вижу, я вообще ничего тут не вижу, даже бездна не бывает такой темной, но чувствую. И… решаю не сопротивляться. Это как болото. Чем больше дергаешься, тем больше засасывает. Я просто отпускаю себя, позволяю себе почувствовать все то, что не позволяла раньше. И выедающий внутренности голод по чужой жизни, все обиды: на совет, на Него, на Самаэля, на себя и на Доронина, на души, что каждый день отгрызают от меня куски меня самой, те жалкие капли человеческого, что еще остались.
Я ненавижу того мальчишку, которого забрала первым, бесконечное множество лет назад. За каким хером его понесло на долбанный орех, за каким хером он свалился оттуда и сломал свою глупую шею? За каким хером надо было подкладывать мне такую свинью?
Я снова ощущаю себя той ничего не соображающей девочкой, которую почти швырнуло на колени к телу Пашки нечто непонятное, нечто огромное и темное. Швырнуло и вылезло наружу. Клыкастая тварь, сожравшая ребенка в один миг.
Это бесит.
Пашка бесит. И я его достану.
Сладкий запах души забивает ноздри, горло. Скручивает болезненно-тугим узлом голода кишки. Но тут не только душа. Здесь огромные, жирные мухи повсюду. Серо-черные волосатые тела, красно-коричневые глаза, тонкие лапы. Они везде. Садятся на морду, лезут в глаза и уши, кусают. Ползают по мне, по всему телу, облепляют тут же, жужжат. Их тысячи, миллионы. Внизу целое море бело-желтых личинок. Эти твари тоже кусаются, превращаются в липкую гнойную жижу под моими лапами со слишком громким хлюпом.
Двигаться сложно. Гнойная дрянь, которую оставляют после себя личинки, очень липкая. Я вязну в ней, она тянет вниз, цепляется за шерсть.
Под этой жижей, под личинками и мухами, еще что-то есть. Оно дышит и немного вибрирует. Оно тоже голодное.
И уже начало пировать, а значит, мне достанется меньше.
Я двигаюсь быстрее, иду на запах. На сладкий запах страдающей души. Страдания – это хорошо, они очищают. Боль и страх тоже очищают.
Чем больше душа боялась при жизни, чем больше страдала, чем больше боли испытала, тем она насыщеннее, даже если не особенно сильна.
Этот был трусливым при жизни, слабым, часто слишком осторожным, волновался за свою шкуру.
Не помогло.
Все равно попался. И теперь барахтается, как муха в молоке.
А это, то, что правит здесь, отрывает от него по кусочку и пожирает, смакуя каждый миг, потому что гораздо голоднее меня.
Я двигаюсь на запах, двигаюсь на чувство страха и серый оттенок света души. Страх пахнет перцем, боль – уксусом. Это сладкие дразнящие запахи. И даже мухи мне не помеха, хотя они жалят и лезут, пытаются забраться в пасть.
Они тоже голодные, как и их хозяин.
Это… сопротивляется: давит, отталкивает, пробует избавиться, дергает за загривок и хвост, кусает моими старыми страхами, дергает моей старой болью. Но там душа, душа того мерзкого мальчишки, там, дальше, и я иду к ней, заберу его душу, как уже делала когда-то, потому что, если адский пес взял след, его можно только убить. Убить меня у этой твари не хватит силенок. Не сейчас.
Сознание странно и резко переключается между мной-собакой и мной-человеком, как будто кто-то бездумно щелкает кнопками на пульте. Я теряю в скорости из-за этого, двигаюсь медленнее, чем могла бы, потому что мне требуется какое-то время на осмысление каждый раз, с каждым новым нажатием долбанной кнопки.
Это тоже это… Это оно делает.
Но я бегу, все еще бегу.
Запах все ближе, все слаще. Страдания души такие вкусные, что я замираю на миг, а потом снова ускоряюсь. Нельзя медлить или мне совсем ничего не останется, ни кусочка, ни намека.
Чем ближе я подхожу, тем больше мух, тем яростнее и темнее то, что под ними. Древнее, живое, зловонное, вместилище всех пороков человеческих.
Еще несколько рывков и я наконец-то вижу душу, она облеплена мухами так плотно, что из-за них ничего не видно, только серо-сизые мелкие крошки на черном полотне, как частички пыли. Это остатки души, крошки хлеба, падающие под царский стол. Душа на расстоянии броска от меня. И я почти готова сделать этот бросок, когда меня за загривок тянет с такой силой, что я валюсь на спину, почти купаюсь в раздавленных внутренностях скользких личинок, моя морда в черной, густой жиже. И эта жижа толкается мне в пасть, не просто пробует просочиться, именно толкается, пробует разжать стиснутые челюсти.
Нет.
Я вздергиваю себя вверх, рычу, скребу лапами и все-таки бросаюсь вперед, хватаю душу, вонзаясь зубами в податливое нутро, и тащу нас наверх. Надо выбраться отсюда, все остальное потом. В ушах гул разбуженного, разозленного роя, низкий, вибрирующий. Этот рой врезается мне в бок, бьет по морде, тащит душу на себя, тянет, пробует вырвать из пасти.
Но я сильнее, я больше и я, однозначно, злее.
Выбираться отсюда гораздо труднее, чем было погружаться, чем было даже искать мальчишку. Тянет, давит и оглушает со всех сторон. Мой собственный страх. Он бьет по нервам, он застилает глаза пламенем. Я боюсь огня. Я очень боюсь жадных, жарких красно-рыжих языков пламени, а оно уже искрит на моей шерсти, щекочет лапы и кончик хвоста, забивает запахом горящего дерева нос.
