На миг, на краткий миг я почти готова выпустить свою добычу из пасти, бросить ее здесь и свалить, но следующий толчок вбок приводит в чувства. И я тащу нас обоих наверх. Выныриваю, дышу. Открываю глаза, сажая пса на поводок. Недовольного, рычащего и изрядно потрепанного пса.
В руке едва заметная, едва различимая на сером бетоне нога смотрителя, он мерцает, смотрит в небо широко открытыми глазами, не издает ни звука и не двигается. Кажется, что ничего не понимает. Игорь очень тусклый, слишком слабый, слишком много вытащил из него… этот. Кстати, о…
Я поворачиваю голову и натыкаюсь взглядом на… это, оно прямо передо мной все в той же склоненной позе, и я все еще сжимаю свободной рукой тонкую шею. Я одергиваю пальцы, желание вытереть их об одежду размером с луну. Но я позволяю себе лишь поморщиться.
- Вот теперь ты лоханулся, - цежу по слогам. Чувствую какую-то странную вибрацию.
И он отшатывается от меня. Отшатывается неловко и неумело, весь дергается, руки, в первые минуты нашей встречи лишь едва подрагивающие, теперь трясет, его всего трясет, из прорывов и трещин на коже вылезают мухи, лезут из ушей личинки, валятся на пол. Тварь корежит и корчит, он не может ничего сказать, он не может двигать челюстью, чужое тело не слушается того, кто им завладел, чужое тело теперь для него – вес, который он не может поднять, просто пустой, бесполезный мешок костей. В нем нет больше энергии, которая его подпитывала. Батарейку вытащила я.
И снова эта вибрация…
- Элисте, – лязгает тварь с воем и скрежетом, с диким непонятным стуком.
- Ты так и не представился, - я бросаю короткий взгляд на душу бывшего смотрителя, с трудом сдерживаюсь от громкого мата. Он уже ничего не сможет рассказать, он уже не сможет ответить ни на один мой вопрос, просто потому что уходит.
- Нам не нужно представляться, мы…
Я показываю демону, или кто он там есть, средний палец, обрывая на полуслове, и поворачиваюсь к бывшему смотрителю.
- Извини, что опоздала, - качаю головой, - я достану его.
- Первенец, - кивает Игорь, - медный… - пробует показать на что-то, но может оторвать от бетона лишь кисть, успевает оторвать лишь кисть.
И после почти мгновенно растворяется. А я еще какое-то время смотрю на то место, где он только что был. Хорошо, на самом деле, что ушел, что не стал заложником Ховринки. Это единственное, что хоть как-то радует. Все остальное бесит. Очень. Бесит.
Я возвращаю взгляд к… телу Игоря, поднимаюсь рывком на ноги. Оно слабо теперь, я тоже слаба, но еще зла. Делаю к нему шаг, потом еще один.
Снова нечто скрежещет и лязгает в горле мертвого тела, вокруг слишком много мух. Что-то хлюпает едва слышно, когда я делаю еще один шаг.
Личинка… как и у него внутри. Чертова мерзкая личинка.
- Кто ты, мать твою, такой?
- Ты знаешь, знаешь лучше многих, - он стоит какое-то время неподвижно, а потом тело Игоря начинает дрожать, трястись так сильно, что он почти подпрыгивает на месте. Кожа темнеет и скукоживается, морщится, собирается уродливыми складками на лбу и щеках. Большими, жирными складками.
Тварь задирает голову к небу и разжимает челюсти.
Первые мгновения я не вижу почти ничего кроме мух, вырывающихся из его рта. Из-за роя не видно неба, кажется, что нет ни одного просвета. Можно разглядеть только начавшее сдуваться тело бывшего смотрителя. Руки, ноги, туловище, даже голова. Все будто скукоживается, сжимается, кажется, что целую вечность, хотя проходит лишь несколько мгновений. Мухи вьются, сбиваются в кучу, кружат вокруг: вверху, внизу, со всех сторон. Гул все громче и громче, кажется, что все злее и злее.
А я смотрю на тело. Не могу перестать.
Вижу, как рой начинает иссякать. Черный жужжащий поток становится все меньше и меньше, раздувающиеся до этого щеки на сморщенном, испещренным теперь трещинами, окровавленном лице, опадают вваливаются внутрь.
А потом раздается треск, громкий, почему-то влажный крак.
В следующий миг тело Игоря, словно пустой мешок разорванный на двое, падает на пол, выплескивает к моим ногам внутренности и личинок. Кровь заполняет трещины и выбоины крыши, брызгает на мою обувь и джинсы. В этом месиве получается различить лишь съежившееся, будто сгнившее или наполовину съеденное, сердце и кишки. Остальное – трудноопределимо, просто плоть, куски мяса. Сердце лежит у моей левой ноги.
И жужжание сейчас настолько громкое, что мне хочется зажать уши руками, но я не шевелюсь. Рассматриваю то, что осталось от тела бывшего смотрителя, не могу перестать.
- Элисте! – доносится крик снизу, выдергивая из оцепенения. Громкий крик. И только с этим криком я полностью возвращаюсь в реальность, смотрю на уплотняющийся, собирающийся в подобие человеческой фигуры рой перед собой, осознаю ветер и другие звуки, с трудом пробивающиеся сквозь жужжание. Понимаю, что в заднем кармане джинсов вибрирует телефон, слышу топот ног по лестницам пустого здания, а еще понимаю, что я на самом краю крыши. Что чертов рой вокруг меня все еще слишком плотный. А фигура все яснее и яснее, все больше напоминает человеческое тело.
