Эли высвобождает свою ладонь из моих пальцев, идет вперед, передергивает плечами снова и снова, и хруст ее костей похож на стрекот метронома. Пес внутри нее что-то чувствует. Громова ведет головой, чуть склонив ее набок, сначала в одну сторону, потом в другую, принюхиваясь, прислушиваясь, глаза наливаются адом. Ад стелется, вьется вокруг ног и кончиков пальцев, тонкое тело дрожит сильнее.
- Я иду в центральный, - рычит она. – Оля пойдет с вами – в левый.
- Хрена с два, - качаю головой.
- Это не предложение, Зарецкий. Оля не справится с душами в центральном, но справится с тем, что в тупике. Алина, скорее всего, там. Он утащил ее туда, потому что там почти никто не бывает, он оставил тело там. Не только ее…
- Эли… - я продолжаю упираться, идея мне не нравится. Эгрегор слишком хотел Элисте, слишком жаждал получить себе.
- Алина важна. Я не знаю, почему, но важна. Прислушайся, Аарон, слышишь? Все гудит, стонет, скрипит. Заберите тело, вытащите отсюда. Я займусь душами.
Громова все еще всматривается в темноту туннеля, все еще рычит.
Ховринка действительно гудит, и стонет, и клацает зубами. Она даст нам не больше нескольких минут, а потом нападет. Начинает даже казаться, что Саныч не зря притащил сюда своих силовиков.
- Я пойду с тобой, - скрещиваю на груди руки.
- Нет, Аарон. Ты будешь мешать, ты уже мешаешь, отвлекаешь, - Эли отворачивается от туннеля, дергано и рвано подходит к правому коридору, как будто ее руки и ноги на шарнирах, и они заржавели. С каждым вдохом ей все сложнее и сложнее сдерживаться, пальцы впиваются в серый кирпич. – Если Амбрелла ударит, то ударит не по мне. Меня она хочет.
Я стискиваю челюсти, поворачиваюсь к светлому. Пацан напряжен и собран, но… все еще пацан. Не понимает, не осознает до конца, с чем мы имеем дело, в ответном взгляде – упрямство и чуть ли не вызов.
- Следи за ней, если что-то пойдет не так, вытаскивай. Насильно, если потребуется.
- Зарецкий, - шипит Громова.
- И что бы я без тебя делал? – дергает светлый уголками губ. Мне хочется ему врезать, мне хочется бить его до тех пор, пока на роже не останется живого места, кромсать, как кусок мяса. Это не только и не столько мое желание, я понимаю, что частично оно навеяно Ховринкой, но от этого жажда крови светлого на моих руках не становится меньше.
Саныч и Волков благоразумно не вмешиваются. Ярослав только губы кривит.
- Трепись поменьше, мой тебе совет, щенок, - цежу я и подхожу к Эли, кладу руки ей на плечи.
Она звенит от напряжения, горько-сладкий ад вокруг коконом, под пальцами старый кирпич превращается в крошку.
- Обещай, что не будешь делать глупостей, - шепчу на ухо. – Обещай, что уйдешь, если что-то пойдет не так.
- Ты тоже, Аарон, - Громова прижимается ко мне на миг, поворачивает голову, коротко мазнув губами по подбородку, и тут же отстраняется. – Вытащи Алину.
Эли шагает в темноту, и мне приходится отступить в сторону, чтобы Ковалевский смог протиснуться в чернильную пустоту коридора. Я сверлю глазами его спину до тех пор, пока могу, пока рука Волкова не опускается на плечо.
- Теперь ты боишься? – спрашивает Гад, намекая на разговор в баре тысячелетней давности, и мне приходится дернуть головой несколько раз, чтобы заставить себя оторвать взгляд от туннеля.
- Ты бы привел сюда Мару? – бросаю зло, потому что, на самом деле, мог сделать так, чтобы Элисте сейчас тут не было. Действительно мог. Пусть бы она орала потом, топала ногами, била о мою голову посуду, что угодно… только бы не видеть, как темнота проглатывает ее фигуру, не слышать удаляющихся шагов, чем тише, тем больше натягивающих мои нервы. Я совершил ошибку. Возможно. Скорее всего.
Волков молчит.
- Вот тебе и ответ, - цежу, сбрасывая его руку. – Нам надо торопиться, - я протискиваюсь мимо Саныча и Пыли. Док с собирательницей остаются здесь, как часовые на посту, получая напоследок от Саныча те же указания, что и остальные: не валять дурака, Родина не оценит.
Воздух в левом коридоре затхлый и тухлый, смерть здесь, как у себя дома – везде ее следы, присутствие, вкус и запах, Ховринка здесь везде. Липкая, вязкая, тошнотворно скользкая. Она в плесени на стенах, в воде, что достает почти до лодыжек и выше, в перекрученных, оборванных, проржавевших трубах. В коридоре почти нет надписей, нет пентаграмм и символов, нет ни намека на то, что сюда когда-либо кто-либо заходил, куча хлама, через который приходится пробираться, отпихивать, разбирать. Амбрелла действительно защищала это место от посторонних, охраняла его, как цепной пес.
Почему Алина так важна? Что с ней случилось?
Ховринка давит, душит, путает мысли. Ад прорывается, толкается под кожей, я ощущаю, как напрягается спина, как трещат и скрипят собственные кости, как натянуто болезненно тело, желая выпустить, исторгнуть из себя падшего.
Во рту вкус старой крови и пепла, а за спиной снова эхом, снова отголоском рычание и клацанье зубов собирательницы.
И я стараюсь не думать о том, что ждет, затаившись, в центральном зале Элисте, сколько изувеченных, прогнивших душ ей придется сегодня забрать.
Это… пустое…
