Да. Здесь руны и символы те же, которые я видел в квартире Игоря, здесь фотографии Алины, пентаграммы, знаки из каббалы, и до черта всего. А в углу… Труп, обтянутый кожей, иссохшая мумия в детской одежде. Пустые глазницы, нижняя челюсть висит на чудом уцелевших ошметках кожи и мышц, губы измазаны кровью, тонкие, выцветшие волосы кое-где, руки сложены на коленях, как будто тело чего-то ждет. В мисках перед ней, как перед божеством, органы: глаза, сердце, печень и легкие. Все то, что марионетка забрала у ведьм и собирателей. И стелется по полу, по стенам, в воздухе отравленная суть Ховринки – блестящая, густая жижа, переливается и пульсирует, как будто дышит - и копошатся в ней личинки мух, мухи в воздухе, вокруг Алины живой вуалью и над мисками. Свисает с труб человеческая истлевшая плоть и куски гнилого мяса, от запаха хочется лезть на стену.
- Что это значит? – бормочет Пыль.
Хотел бы я знать…
Я одергиваю Саныча и опускаюсь на корточки перед трупом.
Алина… ты ли это? Хочется ржать, но момент явно не тот. Я всматриваюсь в провалы глаз, в иссушенное, загрубевшее лицо. Кожа натянута тонким холстом на кости.
Что-то чвакает и гулко хлюпает за спиной, как будто рвется с влажным треском и чмокающим стоном.
- Зарецкий, поторопись, - слышу я шелестящее Гада и бросаю короткий взгляд через плечо. Из мокрой жижи формируется, вырастает фигура. Бесполый, блестящий в отсветах фонариков голем. Рядом с Санычем поднимается еще один, у правой ноги Пыли набухает слизью глянцевый пузырь, я ощущаю шевеление под своими ногами.
- Сделаю все, что смогу, - бросаю, поворачиваясь снова к трупу, закручивая и стягивая ад вокруг себя и тела, чтобы разогнать мух, чтобы ничего не мешало.
Я смотрю на труп, но теперь не так, разглядываю останки по-другому, ощущаю на месте души Амбреллу, а внутри нее, как в сосуде, комок из убитых. Марина, Лиза, Карина, маленькая девочка Ира. И следы ада. Он смешан и вплетен, закручен в то, что является Амбреллой, и все-таки – это ад. Что-то очень сильное, что-то очень старое.
Что же с тобой случилось?
Ховринка сыпет ударами, ее големы пробуют пробиться ко мне через кокон силы, она плюется сгустками желчи в мои крылья, и дрянь стягивает, сцепляет перья.
Поняла, наконец, сука?
Сдерживать ее долго не получится, но мне долго и не надо, надо… просто понять, можно ли двигать тело, можно ли его забрать и стоит ли?
Я оглядываю чертов алтарь еще раз. Подмечаю то, чего не заметил в первый раз: все рисунки и надписи – кровью, и в этой крови боль и крики, рядом с телом, немного сбоку, мордой вниз валяется какая-то плюшевая игрушка, одежда на мумии, хоть и старая, но относительно чистая и целая. Нет пятен, дыр, только плесень от сырости и пыль.
Я касаюсь кончиков пальцев мумии, она влажная и… теплая, почти нормальной температуры, она… почти живая.
Приходится отогнуть рукав тонкого свитера, потом ворот, перевернуть иссушенную ладонь, чтобы убедиться в собственной догадке.
На запястьях старые шрамы, на ладони и на ключицах едва различимые следы, как перевернутая буква «Т». Готов поспорить, что такие же следы на лодыжках, животе и спине. Возможно, есть следы плети, потеки, оплавленная, как от кислоты, кожа.
Так вот в ком должна была переродиться ведущая гончая проклятой своры? Ее решил выбрать Самаэль для самого бешеного пса стаи?
Только почему Сэм не рассказал? Или это не его великий, сука, замысел?
Я все-таки поднимаю тело, встаю следом сам. Нести труп придется осторожно, я боюсь лишний раз сомкнуть пальцы, чтобы не сломать тонкие кости.
Ховринка, само собой, не помогает.
- Уходим, - приходится орать, чтобы перекричать низкий, выскребающий кишки гул, приходится отгораживаться крыльями от взбесившийся Амбреллы. Она теперь везде, то, что ее составляет, везде. Глянцевая, черная муть дрожит надо мной, подо мной и вокруг, как будто я в чертовом бассейне из нефти. Тянет ко мне щупальца и жгуты, бьется о мой ад с диким воем и скрежетом, как будто скрипят плохо смазанные петли: визгливо и пронзительно.
Остальные примерно в таком же положении. Пыли приходится сложнее всего – он намного слабее нас. Дрянь касается его тела, стискивает ноги до колена, пробует пробиться выше, чтобы залезть через рот, нос и глаза в него.
Я вскидываю руку, расчищая нам проход, за шкирку выдергиваю мужика из жижи и толкаю к Санычу.
- Ярослав, понесешь тело, я прикрою, - снова ору и передаю Алину кивнувшему Гаду. Сзади грохот и вой такой силы, что на несколько секунд закладывает уши. Северный подвал крошится и рушится, вспучивается под ногами бетон.
- Бегом, - кричит Саныч. И нам действительно приходится бежать. Давит мне на спину сраная Амбрелла.
Надо забрать остальных, надо добраться до Эли.
Их много. Истерзанных, искалеченных, выпитых Ховринкой душ, потерявших самих себя. В каждой частица Амбреллы, ее гнилая суть.
