Миссис Мэй Сибли, заместитель управляющего и регистратор, сочетала в себе наседку и надзирательницу. Это она отзывала в сторону постоялиц [34], которые чересчур часто возвращались домой слишком поздно: сначала у них спрашивали, понравится ли это их родителям, если это не действовало, она намекала, что комната может в скором времени понадобиться другим, и это сообщение вызывало фонтан слез и извинений. Швейцар отеля, Оскар Бек – сто килограммов усталого восторга, с удовольствием придерживал дверцы такси для постоялиц «Барбизона» и неизменно по-щенячьи радовался их возвращению. Когда проезжавшие мимо отеля мужчины кричали ему [35], прося дать «номерок», он орал в ответ: «Темплтон-восемь-пять-семь-два ноля!» (номер стойки регистрации). Одна из постоялиц, уроженка Огайо [36], рассказывала, что Оскар, так и не избавившийся от сильного немецкого акцента, «булькает и клокочет, и никто не понимает, что он говорит, но, кажется, будто он имеет в виду, что ты самая хорошенькая на свете».
Нанетт не требовалось ни комплиментов Оскара Бека, ни наставлений Сибли, ни советов Коннора. Как только она прибыла в Нью-Йорк, из серьезной молодой женщины, рассуждающей о политике на апрельском форуме, она сделалась светской дамой. Приписанная приглашенным редактором рубрики «Красота и здоровье» (причем «здоровье» было добавлено как уступка военному времени, чтобы избежать обвинений в легкомыслии), она в первый же день обедала со своей начальницей, знаменитой мисс Бернис Пек, которую нашла «удивительно прекрасной и прямолинейной»; мисс Пек, которая продержится на посту редактора рубрики двадцать четыре года [37], потребность оставаться красивой совершенно не портила, так что чувство юмора служило ей союзником в битве за красоту; и она не принимала участия в «серьезных» обсуждениях на тему того, «какой суперкрем втирать в пупок». Ужинала Нанетт после первого рабочего дня в компании других приглашенных редакторов в главной столовой отеля, описанной в брошюре, которую до поездки она каждый вечер изучала перед сном, как «отражающую атмосферу старого Чарльстона» посредством «пастельных тонов и великолепных цветочных росписей на стенах, вдохновленных красотами Юга». Ужин состоял из блюд стоимостью от 55 центов до доллара с половиной. После ужина Нанетт в компании новых подруг [38] прогулялась по открытой веранде отеля, а потом отправилась в «Уордолф-Асторию», а оттуда – на Пятую авеню, где девушки съели по мороженому в «Шрафте», одном из часто посещаемых женщинами тогдашних сетевых заведений; его интерьеры были стилизованы под элегантные дома, в каких обитал средний и высший класс англосаксонского протестантского происхождения. Нанетт чувствовала себя как дома.
В самом деле, Нанетт вполне освоилась на Манхэттене за считаные дни. В один суматошный вечер ей удалось втиснуть быструю поездку в «Офицерский клуб у Дельмонико» ради фотосессии еще с одной девушкой из редакторов и их кавалерами для модной съемки под названием «лучшее платье для свиданий». Потом были официальный танцевальный вечер, откуда девушки уехали на такси в половине десятого в бродвейский «Театр Бэрримор», где Нанетт взяла интервью у легенды Бродвея Кэтрин Корнелл для популярной уже два года рубрики августовского выпуска «Стремиться к звездам», для которой приглашенные редакторы брали интервью у вдохновлявших их знаменитостей. Нанетт сфотографировали с актрисой: они сидят, а на их коленях расположились собаки Корнелл. «Вспышки фотокамер, таксы Илло и Луни и блестящая беседа с великой Корнелл», – наскоро записала Нанетт в своем дневнике. (Другие приглашенные редакторы подошли к заданию более рассудительно: одна даже взяла интервью у Марка Шагала: он изъяснялся на смеси французского и «американского», «отчаянно жестикулировал и поднимал брови», а другая – у писателя, бежавшего из Германии, нобелевского лауреата Томаса Манна.) Потом, около полуночи, снова в ресторан «Дельмонико» на двойное свидание с братьями, морским пехотинцем и армейским офицером, и, наконец, «в немецкий ресторан, где кто-то играл на пианино и все пели ирландские песни. И ели сэндвичи с сардельками с чесноком и пили кофе». Нанетт пустилась в послевоенный разгул веселья, легкости и флирта.
