Барбизон. В отеле только девушки полностью

Джоан Дидион была третьекурсницей, ей оставался год, а вот Пегги училась на последнем курсе и пропускала вручение дипломов, что никак не укладывалось в голове ее матери. Чего та никак не понимала – неважно, сколько раз Пегги ей пыталась объяснять, – почему ни одна девушка в Америке не променяет стажировку в «Мадемуазель» на церемонию вручения. Нью-Йорк манил, а Калифорния, наоборот, отступала на второй план [5], и Джоан с Пегги признались друг другу, как они рады, что уезжают от своих бойфрендов (Джоан возобновит отношения со своим, вернувшись в Беркли, хотя считала их отношения «безнадежными», и ей «скучно» и «безразлично»). Пегги не особенно переживала из-за оставленного бойфренда, да и вообще прекрасно обошлась бы без него, но окружение требовало иметь постоянного кавалера. За последний год [6] Пегги почти каждый уик-энд ходила на свадьбу к какой-нибудь подруге – чтобы вычеркнуть из списков очередную студентку, бросившую Беркли ради того, чтобы ехать за своим мужем в Форт-Беннинг на обязательную военную службу.

Желание Пегги нарушить тенденцию было таким же сильным, как и давление ее соблюдать. Родители приучали ее к работе: отец, учитель, летом никогда не гнушался работы на фабрике, выпускавшей консервированный горошек, ради дополнительных денег для семьи.

Когда в 1950 году Пегги окончила старшую школу Беркли [8], многие ее подруги получили в подарок на окончание «сундук с приданым». Отделанный кедром сундук со скатертями и гостевыми полотенцами. Но Пегги не хотела сундук, Пегги хотела пишущую машинку – желательно портативную «Оливетти» в дорожном футляре. Джоан Дидион появилась в Беркли именно с такой – более того, к вящей зависти Пегги, ей не пришлось ее выпрашивать. Теперь обе летели со своими машинками: в одной руке дорожная сумка, в другой – футляр.

Пытаться стать тем, кто ты есть, или тем, кем хочешь стать, было делом непростым. Америка снова воевала: сначала в Корее, а вот теперь медленно разгорался Вьетнам. Страхи холодной войны, за которые уцепился Джордж Дэвис, нападая на Сирилли Эйблс с нелепыми обвинениями в «женских амбициях», раздувались еще сильнее. Феминистка Бетти Фридан [9] в знаменитой книге «Загадка женственности» напишет, что «это эпоха подспудного голодного желания замужества, дома и детей», «голода, который внезапно смогла утолить процветающая послевоенная Америка». Свидетельством чему стал рост пригородов, населенных в основном семьями с одним источником дохода и гаражом на две машины. Тихий бунт против этих ценностей неизбежно оказался индивидуальным, малозаметным и – в случае Пегги и Джоан – одетым в кашемировый свитер студентки из «среднего класса». Такие вот девушки – с печатными машинками в футлярах, оставившие бойфрендов, не обремененные обязательствами, одетые в костюмчики и готовые к Нью-Йорку и работе. Джоан уже выбрали в отдел прозы – на столь желанную Сильвией должность, – а Пегги отправлялась в отдел шопинга.

В самолете на обеих были нейлоновые чулки и туфли на четырехсантиметровом каблуке [10]; но Джоан оделась чуточку легче, чем Пегги: будучи из Сакраменто, она лучше знала, что такое летняя жара. Тем не менее, когда Джоан [11] наконец сошла с трапа в терминале Айдлуайлд (так тогда звался международный аэропорт имени Кеннеди) в районе Квинс, она поняла: платье, нарочно выбранное, чтобы прибыть в Нью-Йорк в лучшем виде и казавшееся «вполне модным» в Сакраменто, уже «не казалось таким модным». Нью-Йорк подавлял раньше, чем показывался целиком.