Однако в поездке из аэропорта в Манхэттен на автобусе ничего «модного» и стильного не было. Джоан широко открыла окно [12] и «смотрела на линию горизонта». Но не увидела ничего, кроме пустырей Квинса и больших указателей, гласящих «ТУННЕЛЬ МИДТАУН – ПО ЭТОЙ ПОЛОСЕ». Но стоило им въехать на Манхэттен, все изменилось. Первый взгляд на устремляющиеся ввысь небоскребы [13] вдохнул в Джоан «чувство, столь характерное для Нью-Йорка: будто в любую минуту, в любой день, в любой месяц случится что-то выдающееся». Когда они наконец добрались до «Барбизона» на 63-й улице, то тут же стали рассматривать здание лососеворозового цвета со множеством башенок, прежде виденное исключительно на фотографиях. Архитектура его являла собой забавную смесь мавританского, неоренессансного и неоготиче-ского стилей, однако со вкусом упорядоченных в линиях и под углами ар-деко, спустя тридцать лет после возведения все еще производивших впечатление. Оскар, швейцар, услужливо стоял у дверей в ливрее и фуражке.
Джоан и Пегги вошли в вестибюль, самую эффектную часть «Барбизона» (в отеле тонко прочувствовали фразу о важности первого впечатления), и подняли глаза на бельэтаж, откуда выглядывали группки молодых женщин, выискивая своих, или, что не менее вероятно, чужих кавалеров. Пегги и Джоан поднялись на четырнадцатый этаж, довольные, что им достались номера по соседству, в конце коридора, прямо у лифтов и душевых. По традиции «Мадемуазель», в изголовье кровати каждая нашла розу и расписание мероприятий июня. Но кое-что изменилось со времен, когда тут жила Сильвия Плат: появился кондиционер – бороться с влажной нью-йоркской летней жарой. Джоан продуло [14] из автобусного окна, которое она открыла во время поездки на Манхэттен, и последующие три дня она пролежала в постели, свернувшись калачиком, ненавидя кондиционер, охлаждавший номер до зимней стужи, не умея его отключить и боясь звонить на стойку регистрации, поскольку не знала, сколько дать на чай, если придут на помощь. И предпочла мерзнуть и сохранить лицо. Вместо этого она позвонила своему бойфренду Бобу [15], сыну владельца автосалона «Линкольн-Меркьюри» в Бейкерсфильде, с которым то прекращала, то возобновляла отношения, и сообщила, что из ее окна виден Бруклинский мост. На самом деле это был мост Куинсборо.
В тот же день из Аризоны приехала еще одна победительница редакторского конкурса и будущая писательница Дженет Барроуэй. Она представилась «Иен» [16], чтобы редакторы не сразу догадались, какого она пола (она рассуждала как феминистка, даже не зная такого слова). Себя она называла «провинциалкой из Аризоны» [17], но в Нью-Йорке, как щитом, прикрывалась преждевременной «мировой скорбью». Писала родителям, что самый первый полет на самолете был «прекрасным и захватывающим», но в то же время «ничего удивительного». В действительности все оказалось точно так, как она представляла: пролетая над Тусоном, она смогла рассмотреть свое общежитие, а «скалистые горы походили на карту рельефа из соды и соли, средний запад – на пестрое лоскутное одеяло, а озеро Мичиган – на океан». Но точно так же, как и у Джоан Дидион, маска, тщательно приготовленная Дженет, слетела, стоило самолету приземлиться в Нью-Йорке. Дженет рассчитывала, что будет выглядеть «холодной и прекрасной», но, прибыв в аэропорт, ощущала себя так, точно «у меня на лбу было написано „Аризона“ неоновыми буквами». Как любой вновь прибывший в Нью-Йорк, она чувствовала «ОДИНОЧЕСТВО». Стоя в замешательстве посреди терминала, не понимая, куда идти, мешая тем, кто понимал. Наконец она заметила молодую женщину со шляпной коробкой [18], и в уверенности, что всякий, у кого в руках шляпная коробка, знает, куда идти, просто последовала за ней в зал прибытия и потом до манхэттенского автобуса. Уже сидя в нем напротив девушки, Дженет прочла багажные наклейки на ее сумках: «Эймс, Айова».
Вскоре автобус свернул с «пустырей Квинса», как назвала их Джоан Дидион, и высадил пассажиров на Манхэттене [19]. Дженет поймала такси. В плотном потоке автомобилей водитель все смотрел на нее в зеркало заднего вида. Вероятно, он разглядел наклейку с надписью «Аризона» у нее на лбу.
– Нью-Йорк, – сказал он, обернувшись к ней, – похож на мороженое со вкусом крем-соды. Проглотишь залпом – затошнит. Будешь есть медленно – будет вкусно.
