Вскоре Дженет отчетливо осознала его правоту. Едва заселившись в «Барбизон» [20] вместе с остальными участницами программы приглашенных редакторов, она написала домой на гостиничной открытке из ящика письменного стола: «№ 1426 – далековато от тротуара». На следующий день написала подробнее [21], пренебрежительно отзываясь о стандартном номере «Барбизона» в том виде, в каком он изображен на открытке. Миф, фальшивка. Ее номер – настоящий номер «Барбизона» – был «размером с комнату брата» [22] и порядком обветшал. Почему «брата» – потому что дома, на залитом солнце аризонском ранчо, самая большая комната принадлежала Дженет и она привыкла к большему пространству. Тем не менее она вынуждена была констатировать [23], что сам «Барбизон» красив и впечатляющ. Даже будучи столь же склонным к необдуманным суждениям, как Дженет Барро-уэй, нельзя было отрицать притяжение отеля, его мифологию.
Пегги ЛаВиолетт познакомилась с Дженет Барроуэй и тут же догадалась, что перед ней провинциалка. Дженет приехала в индейских мокасинах [24] и прочих пестрых вещах, которые, подозревала Пегги, в Аризоне, может, и носят каждый день, но в Нью-Йорке – вряд ли. В особенности стоило оставить в Аризоне бирюзовую юбку-колокол с множеством оборок. Несмотря на это, было в Дженет и то, что восхищало Пегги. Должно быть, Дженет – веселая девчонка с Запада, которая мигом запрыгнет на лошадь, если захочет. На Дженет, в свою очередь, остальные, включая Пегги, тоже не произвели особенного впечатления. Домой она написала [25], что остальные девушки «славные, но ничего выдающегося». Три дня спустя, однако, все стало налаживаться, и трех-четырех она назвала «замечательными», еще трех – «настоящими занудами», «ничего так, но не такие блестящие, как я ожидала».
Трудно сказать, где в приведенной иерархии от июня 1955 года стояла будущая писательница Гейл Грин; но к концу месяца она вряд ли смогла бы побороться за популярность где-либо. Она училась на последнем курсе Мичиганского университета, когда подала заявку на конкурс. Близился диплом, а у нее еще ничего не было; и она принялась за работу – как и Нанетт Эмери десять лет назад, беспрекословно выполняя все поручения, лишь бы получить вожделенное место в программе приглашенных редакторов.
Гейл Грин заполняла формы, а в это время на ее кухне, когда там круглосуточно свободно стоял наготове кег пива, «кто-то наливал пиво, чей-то любимый преподаватель готовил маникотти на плите, на фонографе ставились пакистанские песни о любви или вудуистские распевные молитвы о дожде, и тут же я, в широкополой фетровой шляпе – как для вдохновения, так и для того, чтобы уединиться, – сижу и печатаю ответы в „М-ль“» [26].
Когда она получила телеграмму [27] с приглашением в Нью-Йорк и «не удивилась, поскольку знала, что справилась», она, как и Сильвия Плат ранее, продумала гардероб. Гейл решила проблему, хорошенько порывшись в папином магазине одежды в Детройте, хотя впоследствии переживала, что не сбросила вес, чтобы лучше выходить на фотографиях.
Возможно, с целью компенсировать лишние килограммы, а может, чтобы изображать бесстрашного репортера, каким планировала стать, Гейл Грин ходила в тренчкоте. «Большая тяжелая девушка в большом тяжелом пальто» – вспоминала о ней одна из участниц программы. В Мичигане Гейл писала о новостях университета в журнал «Тайм» и по этому поводу считала себя круче остальных приглашенных редакторов сезона 1955 года. Стоило Гейл упомянуть «Тайм», Джоан и Пегги закатывали глаза и умолкали. Ощущение было, что никто из остальных девятнадцати девушек Гейл не нравится; и они ей на самом деле не нравились, их искренние устремления казались ей невыносимыми. Она подозревала, что, хотя им не терпелось перебраться в Нью-Йорк, пределом их мечтаний был домик в пригороде за белым заборчиком и орава детишек. Сама же Гейл открыто выражала презрение к подобным вещам [28]. Она искала карьеры и не боялась об этом заявить.
