Однако Нью-Йорк, несмотря на бытность «шумным и влажно-душным» [39], не разочаровал. На второй день, пройдясь от «Барбизона» на 63-й и Лексингтон до 45-й улицы и Бродвея, Дженет «так впечатлилась», что описывала его, запыхавшись, перечисляя достопримечательности: «Видела Сакс, Бонвит Теллер, Тиффани, Ай. Миллер, Центральный вокзал, Таймс-сквер, ООН, РКО, Арк… Бродвей, Бродвей и еще раз Бродвей». Спустя несколько дней после той вечерней прогулки она заметила на Бродвее переходившего улицу певца Гарри Беллафонте: «Просто красавец!» [40] А когда Дженет впервые сходила на воскресную службу в знаменитый и роскошный Собор Святого Патрика на Пятой авеню, впечатлений стало и того больше [41]: она описывала пышную церемонию в присутствии «15 000 женщин в шубах», «некрасивые массивные колонны», «3 % эмоций, 91 % РЕЗУЛЬТАТИВНОСТИ и 5 % капитализма и наверняка 1 % религии. Если бы это видел Иисус, его бы стошнило…». От пристального взора Дженет не укрылись недостатки и Музея современного искусства. Пока ей не прислали денег из дома, она сидела на диете под названием «Наешься на два доллара в день»: выяснилось, что это выполнимо, если быть аккуратной; оттого-то она так взъелась на плату за вход в размере полутора долларов, из-за которой рисковала остаться без обеда.
Пегги и Джоан, жившие по соседству в конце длинного коридора и очень дружные, не сопровождали Дженет в этих вылазках. На самом деле, они не особенно нуждались в обществе остальных. Гейл Грин нашла, что Джоан Дидион «вечно чего-то боялась, сильно или не очень». Пегги ЛаВиолетт любила ходить в офис «Мадемуазель» рано утром и в одиночестве [42], медленно бредя по 57-й улице – вотчине дорогих арт-салонов, пока не доходила до «Безупречной женщины» – магазина одежды, открытого после Первой мировой войны, чей владелец полагал, что «лучше меньше, чем больше», и отказывался выставлять на витрине всякие «побрякушки, оборки, блестки и бусины». Пегги останавливалась и глазела, и ко времени, когда она приходила в офис, даже если делала это сильно заранее, модели уже сидели в вестибюле, желая, чтобы их хорошенько рассмотрели, и надеясь быть выбранными для съемки. Однажды, когда Пегги ждала у лифтов, внезапно появились люди из секретной службы, а за ними – президент Трумэн. «Эй, Гарри, как оно?» – раздалось отовсюду. «Нормально!» – помахал в ответ тот.
Пол главного вестибюля номера 575 по Мэдисон-авеню был из бежевого мрамора, а лифты в холле отделаны латунью в стиле ар-деко, с изысканно украшенными металлическими каркасами [43]. В отдалении располагалась небольшая кофейня с табуретами и крошечными столиками; там можно было заказать себе обед, и официант привезет его на тележке тебе в офис. На этаже «Мадемуазель» в некоторых кабинетах стояли кондиционеры, так что жаркими летними днями оттуда не хотелось уходить. Сами кабинеты были скудно обставлены, без особенных украшений, с жалюзи на окнах. Большинство сидели в кабинках, и только у редакторов ранга Б.Т.Б., Сирилли Эйблс и Риты Смит, были настоящие кабинеты с дверями. Художественный отдел располагался рядом с редакторским, что было необычно – рядом с окнами, что обеспечивало естественный свет. Все приглашенные редакторы – если не фотографировались для августовского номера или не ходили на тщательно координируемые обеды с рекламодателями – работали; во всяком случае, пытались. Дженет Барроуэй числу к седьмому июня писала домой [44], что устала писать скучные статейки, которые потом рвались в клочья редакторами, и что на самом деле «все приглашенные редакторы» чувствуют себя одинаково бесполезными. И утопают в нерастраченных своих устремлениях, не узнанных редакторами «Мадемуазель», точно неразделенная любовь.
По вечерам, в номерах с голубыми покрывалами и занавесками в цветочек, они прибегали к последнему средству: становились студентками колледжа, как бы им ни хотелось стать чем-то большим. Пегги читала в постели, поедая крекеры и сыр. Нелюбительница вечерних променадов, она чаще других оказывалась в своем номере в десять вечера, когда горничная в первый раз приходила проверять, все ли вернулись: Пегги вычеркивалась как присутствующая. Но для отсутствующих проверки продолжались вплоть до пяти утра. Джоан гуляла допоздна чаще, принимая приглашения ото всех и всюду. Если, когда она возвращалась, в комнате Пегги все еще горел свет, она развлекала ее рассказами о том, как провела вечер.
В один такой вечер Джоан влетела в ее комнату – Пегги никогда прежде не видела ее такой: «точно она вся пылала огнем».
– Я тут познакомилась кое с кем! – объявила Джоан. И пояснила: южанин, католик, женат.
– Идеально, – протянула Пегги.
