Задание, данное Гейл Грин «Нью-Йорк Пост», звучало так: «пожить среди них», «одиноких молодых женщин», «храбро скрывающих» красноречивые свидетельства своей непростой жизненной ситуации. Разнообразные впечатления от этого вылились в серию очерков. Гейл приглашала читателей постоять рядом с ней в вестибюле «Барбизона», посмотреть и послушать.
«Застывшая улыбка надежды и ожидания.
Пенящийся бокал дайкири на подносе у ее двери.
Старая дама, бранящая ее за хихиканье перед телевизором.
Печенье и пустые разговоры за чаем.
Стекло на двери телефонной будки, к успокоительной прохладе которого она прижимается мокрым от слез лицом.
Слезы тоски по дому. Ласковая улыбка одобрения» [7].
Вот такой была «Нерассказанная история Нью-Йорка», обещанная «Нью-Йорк Пост» и написанная Гейл Грин в 1957 году.
Субботним вечером везучие постоялицы «Барбизона» (назовем их Грациями) спускались на лифте в вестибюль в бархате и мехах, где, волнуясь, ждали кавалеры. Миниатюрная лифтерша кричала: «Вверх, вверх, вверх!», отправляясь за очередной порцией счастливиц. Вторая половина, те, кому повезло меньше, собрались в комнате отдыха, слушая Перри Комо: «И ты поймешь, что счастье твое ⁄ Совсем недалеко ⁄ Прямо на заднем дворе». Самое забавное, писала Гейл, мало кто догадывался, что Перри Комо мог быть прав и лучше всего им было бы в родном городе, а не здесь. Одна темноволосая девушка тянула пряжу (она вязала свитер), две красотки собирали пазл. Все они собрались в крошечной комнате отдыха на самом верхнем этаже. Через пару минут какая-нибудь из девушек вскакивала с боевым кличем: «Ка-ак же я проголодалась!» Как и те, кто был до нее и будет сразу после, она пересчитывала мелочь и бежала к лифту, ведущему к магазинчику в вестибюле и, как думала Гейл, «за чем-нибудь питательным, сладким и с кремом, чтобы заглушить пустоту, ошибочно принимаемую за голод».
Однако на следующий день пришло воодушевление: в обшитом дубовыми панелями актовом зале в бельэтаже – там, где обычно подавали чай и где девушки в папильотках смотрели по телевизору «Очень позднее шоу», – ожидался свадебный прием. Замуж выходила одна из постоялиц «Барбизона»: венчание происходило в церкви по соседству, после чего она отмечала у себя «дома». Одна из барбизонских подруг новобрачной, Эллен, толковала это как знак того, что «надежда есть для всех». Невесте было двадцать шесть (старуха!), а будущему мужу аж сорок пять. «То есть теперь у нее есть работа, дом, муж и машина – и все за один год!» (Позже другая постоялица задавалась вопросом: а так ли хорош вожделенный приз, если жених ростом ниже, чем невеста?) Эллен, ученица Кэти Гиббс, жила на одном из трех зарезервированных для ее курсов этажей: там, где за постоялицами круглосуточно надзирали, велели гасить свет в положенный и довольно ранний час и после наступления темноты вели книгу уходов и возвращений. Она всегда носила обязательные чулки, туфли на высоких каблуках и непременную шляпку, и, что куда хуже, «девушкам Гиббс» запрещалось носить свитеры: они-де подчеркивали формы. В среднем у Эллен было по кавалеру в месяц.
Иногда вечерние развлечения сводились к подсматриванию за обитателями дома напротив «Барбизона»: женщиной в красной фланелевой ночной сорочке и мужчиной, разгуливавшим в боксерских трусах. Также всегда можно было посмотреть телевизор; в отеле их имелось два. Гейл сидела перед телевизором [8] в вечер ковбойских фильмов. Девушки устраивались в кресла с подушками и ставили ноги на деревянные скамеечки. Молодые и старожилы вечно бранились из-за того, что смотреть и кто как себя ведет. Перед входом в комнату, где располагался телевизор, висело объявление, запрещающее курить и приносить с собой еду и напитки, но никто не обращал на него внимания. На восемнадцатом этаже, в единственной комнате отдыха, куда можно было привести кавалера после получения пропуска на стойке регистрации, было тихо. Гейл прошла через комнату к террасе и посмотрела на светящийся неоновым светом город. Увидев с южной стороны разом здания Эмпайр-стейт и Крайслер, Гейл внезапно осознала, что находится в самом центре Манхэттена.
