«В нашем городе – любом большом городе – их очень много. Они приехали в поисках карьеры, отношений, приключений – да просто сбежали от скуки. Что случается с ними, когда они приезжают сюда? С их мечтами выйти замуж за прекрасного принца? Удается ли им справиться с обычными страхами незамужних женщин в большом городе: что ничего не получится, что останешься старой девой, что станут домогаться?»
Гейл сравнялось двадцать три, и она сняла угловой номер в форме буквы L с «письменным столом и комодом на фоне бледно-желтых стен». Шторы подходили по цвету к покрывалу. Она назвала его «камерой». Читателям не сообщалось, что ей приходилось жить там раньше – всего два года назад, в 1955-м, вместе с Джоан Дидион, Пегги ЛаВиолетт, Дженет Барроуэй и Джейн Труслоу. Перед читателями «Нью-Йорк Пост» Гейл предстала только что приехавшей, точно бы она никогда не жила в «Барбизоне» и не видела Оскара. «Вы знаете Оскара, мисс? – спросил таксист, когда широко ухмыляющийся мордатый человек в униформе открыл дверцу и заглянул внутрь. – Оскар о вас позаботится. Он звезда. Все знают Оскара».
– Я ухаживаю за всеми девушками, – проворковал толстяк в ливрее. – Особенно за такими хорошенькими, как вы.
Конечно, особенно хорошенькой Гейл не была – вспомним хотя бы ужасный тренчкот, из которого она не вылезала всю стажировку. А еще ее не взяли участвовать в показе моделей «Мадемуазель», отправив в зрительный зал.
Вероятно, именно об этом она вспомнила на следующее утро за завтраком, потому что читателям «Нью-Йорк Пост» сообщалось: «Именно за завтраком я как следует рассмотрела два мира „Барбизона“. Мир, населенный подобиями Грейс Келли и Каролин Скотт: „Подтянутые девушки в шляпках и открытых туфлях на высоком каблуке сидели по четыре за центральными столиками и кабинетами кофейни. Покончив с завтраком, какая-нибудь из девушек, цокая каблучками, направлялась к двери, и на ее место быстренько садилась другая“». Но существовал и другой – мир «одиноких женщин»: «Другие завтракали в одиночестве. Без шляпок. Стеснительные, напряженные, они, опуская взгляд, пили кофе или апельсиновый сок. Одна за другой, скользнув в кофейню, они жадно искали знакомых; не найдя, садились на табуреты у стойки. Закрыв лицо, прижав локти к бокам, они завтракали – каждые несколько секунд взглядывая на дверь, а потом снова таращась в книгу или газету. За ужином картина повторялась».
Гейл села рядом с одиночками. Удачно замаскировавшись книгой под мышкой, она принялась знакомиться с другой половиной «Барбизона». Сначала она познакомилась с Дженни [6], с которой разделила столик на двоих, усевшись есть холодное мясо и картофельный салат. Дженни, «молодая девушка с плоским лицом», читала «Насилие» – «историю двух интеллектуалов-юношей из богатых еврейских семейств, живших в Чикаго в 1920-х и совершивших убийство наугад выбранного мальчика, чтобы ощутить себя выше и вне закона». В то время книга была бестселлером. Дженни, двадцати лет от роду, проучилась два года в женском колледже Ист-Коуст, только чтобы вылететь оттуда и бросить своего бойфренда Реджи, учившегося по соседству, – словом, идеальную жизнь, какую представляла в средней школе: колледж, замужество и дети – потому, что хотела сделать что-то по-настоящему захватывающее. Вместо этого она ждала выходных, которые проводила с Реджи. Будучи девушкой из хорошей семьи, она выбрала «Барбизон» из-за репутации, того, что его одобряют родители, и расположения в безопасном районе. Рассказывая свою историю, она заговорщицки пододвинулась к Гейл.
Однако Дженни не особенно любила вестибюль отеля, где толпились мужчины, чтобы «отдохнуть и поглазеть на хорошеньких девушек». Проблема заключалась в том, что иногда они увязывались за девушками, выходя с ними за двери отеля и на улицу, где, как предупреждала одна из постоялиц «Барбизона» другую, «это может случиться на углу улицы – на любом». «Это» – приставания, даже нападения. После ужина Дженни оставила Гейл, и юный репортер «Нью-Йорк Пост» принялась прогуливаться по вестибюлю. Она видела парочки, смеясь, уходившие на вечерний променад, большую компанию девушек, направлявшихся в кино: Оскар трепал каждую по щеке, широко улыбаясь. Гейл прислушалась.
– Все они одинаковые. Хотят соблазнить тебя, – поучала молодая женщина другую, глазея на чьего-то кавалера.
– Но, мама, я хочу приехать домой, – шептала другая в телефонной будке.
– Мне писем нет? – спросила некрасивая девушка в белых гольфах, когда почтовый служащий вручил другой девушке внушительную стопку писем и газет из родного города.
Гейл вышла побродить по Лексингтон-авеню; начался дождь.
