У них имелось собственное мнение, но ведь и у Барбары тоже! Возникали стычки, но, по мнению Барбары [29], не на расовой, а на классовой почве, а также из-за возраста. Барбара догадалась, что для редакции «Мадемуазель» стало сюрпризом то, что она образована, умна и отлично умеет излагать свои мысли. Казалось, они не знали, что делать с той, кто, по ее собственным словам, «прибыл с другой планеты, не знает своего места в жизни, не агрессивна, не сердита, но и не особенно дружелюбна; но сдержанна, заносчива и считает, что заслуживает особого внимания».
Барбара приехала затеям же, зачем и остальные: «Хорошо проводить время, носить классную одежду и быть редактором».
Но не ошиблась она и в оценке того, как на нее реагируют остальные. Эди Локк, редактор отдела моды [30], приехавшая в Нью-Йорк подростком (ее вывезли из Вены, спасая от нацизма), понимала, что во многом решение включить Барбару Чейз в число победительниц программы диктовалось желанием «быть первыми», «первыми сделать то-то» – в «Мадемуазель» очень хотели, чтобы их погладили по головке за либеральность. И они ожидали благодарности, которую Барбара, в свой черед, не считала нужным предложить.
Августовский выпуск «Мадемуазель» за 1956 год носит отпечаток той самой двусмысленности: неуклюжее представление «первой в истории Америки чернокожей женщины» на страницах ведущего («белого») печатного издания вкупе с ее же невидимостью. Она просто есть, часто на ужасно передержанных фотографиях, отчего темнота ее кожи превращалась в смазанные, едва различимые черты. Однако были в пухлом номере и статьи, добавлявшие остроты и невзначай поддерживавшие ее присутствие (или то были осторожные попытки провокации?). Многостраничный материал о моде с фотографиями звался «Прогноз на субботний вечер: черный»; на фото – белые девочки-редакторы рядом с джазовыми музыкантами – за редким исключением чернокожими. Барбары на снимках нет. Другая статья затрагивает проблему интеграции на примере университета Алабамы [31], когда принятие туда первой «негритянской студентки» сопровождалось демонстрацией протеста, а затем групповым нападением; во времена, когда «самые совестливые южане вроде Уильяма Фолкнера считали, что моральное право на интеграцию есть, но эмоционально она пока неприемлема». Среди опрошенных для статьи была группа мальчиков-студентов колледжа, поставивших радиопьесу о случившемся на прошлой неделе; пьеса подвергалась проверке администрацией, которая одобрила все, кроме того, что студентку называют «мисс Люси»: «Большинство белых южан протестует против того, чтобы негров называли „мисс“, „мистером“ или „миссис“». Многие студенты университета Алабамы были возмущены тем, что «мисс Люси» осмелилась приехать в общежитие хорошо одетой и на «Кадиллаке». В определенном смысле Барбара Чейз осмелилась приехать в Нью-Йорк примерно тем же манером.
Барбара преспокойно разгуливала по городу и по «Барбизону» и ходила на приемы так, словно бы ничего в этом такого не было. Отчасти потому, что она решила: эти мероприятия, даже вечер в «Сент-Реджисе» (где ей нашли в пару «ее тип»: голубоглазого блондина), представляют собой нормальную нью-йоркскую жизнь. Бетси Талбот Блэкуэлл и традиционный июньский прием в ее квартире на Парк-авеню, однако же, впечатление произвели; Барбаре запомнился дом в стиле ар-деко и официанты в белых перчатках, разливавшие шампанское в широкие бокалы, форма которых позволяла подольше насладиться пузырьками. Но эти мероприятия, от которых у кое-кого из редакторов голова шла кругом, оставляли ее равнодушной. Одна из стажерок пришла в священный трепет [32], как только они переступили порог трехэтажных нью-йоркских апартаментов Элены Рубинштейн на Парк-авеню, где легенда возлежала в другом конце длинной комнаты на красивом диване в причудливом китайском платье и туфлях с необычной изящной вышивкой. Ноги Рубинштейн (от роду маленького роста, но усохшей с возрастом – на тот момент ей было больше восьмидесяти) едва касались пола, как у ребенка. Она водила девушек из комнаты в комнату, с гордостью демонстрируя коллекцию произведений искусства: «Дорогой Элене от Пабло», «Сальвадор, с признательностью». Конечно, в 1955 году Дженет Барроуэй поморщилась, обратив внимание на то, что картины весьма посредственны, и Барбару, уже талантливую художницу, они тоже вряд ли впечатлили.
Хотя кому-то могло показаться безмятежным то, как вела себя Барбара, не все шло гладко. Она так и не увидела ни возле «Барбизона», ни в самом отеле ни одной афроамериканки [33]; но с ней обходились вполне учтиво – единственным красноречивым свидетельством сегрегации было то, что никто не упомянул о бассейне на цокольном этаже. Опять же, плавать Барбара не умела, так что не переживала из-за его недоступности.
