Барбизон. В отеле только девушки полностью

Давление по поводу того, кем тебя хотели видеть, как тебе выглядеть, во сколько лет выходить замуж, было колоссальным. Первая жена Малахия Маккорта, модель, переехала в «Барбизон», чтобы спастись от родителей, живших неподалеку, на Парк-авеню. Она выяснила, что многие модели страдали от булимии, и перед туалетами выстраивалась длинная очередь. Глория Барнс Харпер, с глазами океанской синевы [19], бросила Уэллсли-колледж, проучившись там год, стала моделью агентства «Форд» и, как прочие модели агентства, поселилась в «Барбизоне». Она видела и другое отчаяние среди своих соседок: голод, но не только он. Они регулярно приходили в ее номер – она попала на обложку «Лайф», еще будучи ученицей старших классов, – и спрашивали, нет ли у нее кавалера на примете. Свидание, настоящее свидание означало настоящий ужин; нет кавалера – ешь соленые крекеры.

Больше всего Малахия поражало лицемерие эпохи [20]. В особенности когда дело касалось секса; «девственницы» прекрасно изучили «французскую защиту», а если она, как это случается с презервативами, давала осечку – делали нелегальные аборты в местах, куда по своей воле ни за что не сунулись бы, где тебя могли заразить чем угодно (если ты вообще выживала). «„Барбизон“ излучал имидж эпохи Эйзенхауэра, – вспоминал Маккорт. – Респектабельность – вот что считалось самым важным. Если родилась женщиной – тебе много чего приходилось стыдиться. Возможность реабилитироваться была: идти в секретари – или замуж». Но иногда реабилитироваться просто не получалось.

Много всего было скрыто от глаз в 1950-е. В те дни в респектабельном Верхнем Ист-Сайде Манхэттена шептались о соседках, которые были «лесби, переодетыми мужиками, извращенками», как припоминает Малахий, а также «имели негритянскую кровь» [21]. Уничижительные определения по расовому признаку произносились без задней мысли. Верхний Ист-Сайд в те дни был самым белым из белых анклавов Нью-Йорка. Позже Малахий напишет об этих временах: «Летом 1956… чернокожие были невидимыми. Чайна-таун считался экзотикой для туристов с легким налетом опасности. Гринвич-Виллидж – приманка для неискушенных; богема, битники и гомики, бесстыдно держащиеся за руки и целующиеся у всех на виду» [22]. Малахий был прав, но вместе с тем ошибся: именно летом 1956 года в «Барбизон» прибыла Барбара Чейз.

Повсюду женщины определялись мужчинами. Но в «Барбизоне» женщин определяла еще и принадлежность к белой расе; вот только напрямую об этом не говорилось: просто подразумевалось. Белые американцы, вне зависимости от классовой принадлежности, определялись белым цветом кожи – единственным, чего у них нельзя было отнять. Даже если у тебя не было денег и связей, белая кожа означала привилегии. Фраза «я свободный белый человек, имеющий все права» появилась в двадцатых, а в тридцатых прозвучала во многих фильмах. Например, в фильме 1932 года «Я – беглый каторжник» незнакомец заговаривает со светской львицей в нелегальном питейном заведении:

Фраза не утратила актуальности в сороковые и пятидесятые годы [23]; она произносится даже в романе Сильвии Плат «Под стеклянным колпаком». Расистское выражение берет начало из 1828 года, когда владение собственностью законодательно перестало быть обязательным условием для права голоса. Избирателю теперь просто требовалось быть белым, свободным и достигшим двадцати одного года (и, разумеется, мужчиной, но когда выражение вновь всплыло, об этом почему-то забыли). Дороти Дикс, первый в истории американской журналистики автор колонки советов, воскресила фразу и подала ее на блюдечке молодым женщинам как некий лозунг освобождения. Настоящее имя Дороти было Элизабет Мериуэзер Гилмер, но она позаимствовала псевдоним у рабыни, которая спасла фамильное серебро ее семьи во время Гражданской войны. Она опрометчиво связывает фразу из 1828 года с новыми возможностями, появившимися у женщин в первой половине двадцатого столетия.