Блюдце тут же двинулось по бумаге с легким невесомым шорохом. Признаться, мы, настроенные отчего-то на долгое благоговейное ожидание, были одновременно испуганы и несколько разочарованы этим быстрым откликом блюдца. Стремительно, как нам показалось, переползая от одной буквы к другой, блюдце вывело слово «Давно». До нас не сразу дошел леденящий смысл этого высказывания – она д а в н о присутствовала в комнате. Несмотря на испуг, кто-то из нас нервно рассмеялся.
Не станем отрицать, что мы были смущены и растеряны. С одной стороны, наше любопытство было чрезвычайно возбуждено, а ощущение, испытанное нами при первом движении блюдца (мы совершенно отчетливо почувствовали его внутреннюю наполненность, почувствовали, как электризуются наши слегка дрожащие пальцы, находящиеся в тревожном общении с невесомым, но сильным энергетическим сгустком), было весьма сильным. С другой стороны, мы все еще обладали некоторой внутренней отстраненностью, которой весьма дорожили и которую боялись потерять, вступив в непосредственный диалог с блюдцем. Нам казалось, это могло быть воспринято как своего рода капитуляция. Кем воспринято? Самим блюдцем? И перед чем, собственно говоря, капитуляция? Какая еще капитуляция?
В конце 1983 года Илья Кабаков, Иосиф Бакштейн и Михаил Эпштейн написали серию импровизированных эссе. Условия игры были такие: они собирались в мастерской Кабакова, выбирали тему, и затем каждый из них должен был написать эссе на избранную тему, уложившись в заданное время. Кажется, на написание эссе выделялся час. Мы с моим другом Антошей Носиком постоянно околачивались в тот период в кабаковской мастерской, так что стали свидетелями этой увлекательной интеллектуальной игры. Мы немедленно решили последовать примеру наших старших товарищей. И тоже написали целый сборник импровизированных эссе, следуя правилам, изобретенным троицей старших интеллектуалов. Нам с Антоном было тогда по семнадцать лет, и мы, естественно, тоже были интеллектуалами – молодыми, но не лыком шитыми.
Недавно, разбирая свой архив, я нашел свое эссе из той серии. Эссе, посвященное Дому творчества писателей в Переделкино. Интерес к Переделкино последнее время несколько возродился в связи с попытками снова вдохнуть институциональную жизнь в это место, которое на протяжении долгого времени казалось угасшим и полузабытым. Поэтому я решился включить в данный роман то давнее эссе, датированное двадцать шестым апреля 1984 года.
Какими глазами я сейчас прочитал этот текст, написанный семнадцатилетним мной? Эссе неплохое, в нем даже присутствуют кое-какие элементы детской проницательности. Я ощущаю в этом тексте влияние эссеистики Томаса Манна, которым я в тот период увлекался. Диалог Гёте и Шопенгауэра похищен из одного манновского текста. В то же время семнадцатилетний автор лучше удавится, чем согласится показаться сентиментальным. Текст эссе (отстраненный, даже несколько снобский) умалчивает о том, как сильно я обожал Переделкино. Умалчивает о том, как же все-таки там было немыслимо приятно находиться. Магию этого места я постарался передать в некоторых моих более поздних рассказах (например, в рассказе «Яйцо»).
Тогда, весной 1984 года, мне казалось, что я пишу о реальности чрезвычайно прочной – настолько прочной, что она и меня переживет. Но я ошибся. Через несколько лет эту реальность развеяло в пыль. В юношеской своей гордыне я приписал советским писателям некую космическую лживость. Сейчас это звучит наивно. Нынче мне кажется, что все эти многочисленные советские писатели-официалы (а также поэты, драматурги и прочее) создавали совокупными усилиями некий Гипертекст, необозримый, тусклый, но при этом грандиозный. В наши дни книги, написанные этими людьми, лежат в кафе, используемые (как и все прочие книги) в качестве элементов интерьерного дизайна. Книги эти забрызганы воском декоративных свечей и каплями соевого соуса. Эти книги сделались смиренными, ненужными. И это смирение, эта ненужность превращает эти книги в тайные сокровища, достойные коленопреклоненных молитв. Итак, текст эссе, написанного за один час в апреле 1984 года.
