Представляется нелишним рассмотреть то особое состояние жизни, которое образуется в подмосковном Доме творчества писателей. Здесь сразу же надо отметить, что рассматриваемое нами состояние не имеет ничего общего с атмосферой южного дома творчества в летний сезон или же с любым иным домом творчества в период каникул, когда состояние приближается к курортному и дома писателей наполняются отдыхающей и развлекающейся публикой. Я здесь намерен рассмотреть конкретно дом писателей в Переделкино, где провел достаточно много времени. Следует сказать о первом впечатлении, которое я испытал когда-то, сидя в холле дома творчества и обедая в писательской столовой. Переделкино удивительно напомнило мне атмосферу в санатории «Берггоф», описанном в «Волшебной горе» Томаса Манна. Впрочем, здесь нет роскоши сдобного пирога: все аскетично, скромно. Нет здесь манновской манящей роскоши манного зиккурата, облитого марципаном и альпийским снежком. Однако чувствуешь себя отгороженным от мира: все мирское осталось где-то внизу, «на равнине», – здесь же, «наверху», действуют свои, иные законы, правит особый дух, оставляющий свою печать на каждом, кто более или менее долгое время провел здесь. Впрочем, слишком увлекаться сходством с «Берггофом» не следует: это сходство скорее внешнее, относящееся к области самозамкнутости, самодостаточности этого места. Однако если обитатели «Берггофа» – больные, каждый из которых содержит в себе зловещий «влажный очажок», то здешние жители – литераторы. Их объединяют не очажки туберкулеза, но некое иное занимательное заболевание. Больные на «Волшебной горе» развлекаются, едят, меряют температуру и подвергаются лечебным процедурам – писатели работают. Сидя днем на лавочке в саду при доме творчества, можно почти из каждого окна услышать липкий стук пишущей машинки. Кажется, здесь кипит творческая деятельность, кажется, быт дома писателей не составляет содержания их жизни, а служит лишь обрамлением их творческого процесса. Однако наблюдатель, который рассматривает дом творчества не совсем со стороны и не совсем изнутри, то есть ходит к завтраку, обеду и ужину, ждет вечером своей очереди звонить по телефону, играет с писателями в шахматы, но не принадлежит к этому клану людей и не собирается к нему примкнуть, может различить некоторые общие черты, характерные для духа, обитающего в этих стенах.
Жизнь больных в санатории «Берггоф» проникнута безнадежностью, они не надеются на излечение, они упиваются своей безнаказанной свободой, полученной ими по соизволению грядущей смерти. В Переделкино же никто не свободен, здесь не знают летящего сладкого состояния обреченности, почти все здесь – надеются. Лишь немногие здесь потеряли надежду и бесцельно влачат свое существование, остальные – надеются. И эта беспокойная надежда заставляет здешних обитателей лихорадочно спешить после завтрака в свои комнаты, заставляет их ревновать, гордиться, завистничать и злопыхать. Чему же они служат, на что надеются, чем они заняты? Они обольщают мир. Уйдя от мира, они не забыли о нем, не презрели его, как обитатели «Берггофа». Наоборот, все их мысли, все их разговоры о том, что происходит вовне, за стенами дома творчества, там, «внизу». Однако сам по себе мир их не интересует. Они почти не думают о нем. Их занимает только одно: как мир относится к ним, какими глазами он смотрит на них оттуда «извне». Они напоминают даму, которую не слишком занимает вопрос о том, что представляет собой ее поклонник, однако ее бесконечно занимает его отношение к ней, она ловит и оценивает каждый взгляд поклонника, комментирует каждый его жест, делает выводы из каждого слова, обращенного к ней. Соответственно, она, ревнуя, внимательно следит за тем, как он беседует с другими женщинами. Тем же наполнена жизнь переделкинского писателя. Что собой представляет мир – неважно, но требуется, чтобы он полюбил его, писателя. Что внутри у мира? Какое писателю до этого дело, если все равно придется вытеснить все это и заполнить образовавшийся вакуум собой. Чем же они обольщают мир? Ложью, надо полагать. Мир хочет быть обманутым – так гласит латинское изречение. Да, мир хочет быть обманутым, упоенным ложью, влюбленным. И почти каждый обитатель дома творчества – кандидат на место объекта этой влюбленности.
В каждой комнате, в каждом номере переделкинского дома писателей зреет, растет, бережно лелеемая, заботливо подкармливаемая ложь, которая должна покорить мир. Ложь космическая или земная, изредка подземная, еще реже – драгоценная. Иногда спасительная, иногда ненужная. Ложь талантливая или бездарная, выдаваемая за правду или бравирующая тем, что она – ложь. Злая или добрая, гнусная или уютная, увлекательная или скучная. Обитатели дома творчества растят этих существ, встревоженно спешат по своим комнатам – как бы не забыть прибавить весу растущему гомункулюсу. И дитя требовательно призывает своего кормильца и растителя – зовет его к себе стонами, всхлипами, урчаниями, хохотками и свистами не вполне родившегося повествования.
