Герой «Волшебной горы» проходит искушение смертью, его соблазняют свободой безнадежности. Наш воображаемый герой, оказавшийся в доме творчества «Переделкино», может быть искушаем ложью, вернее, трепетной надеждой покорить мир посредством лжи. Он видит многотрудное прекрасное служение лжи, перед ним шныряют бесконечно озабоченные, наполненные смыслом служители ее. Обитатели дома творчества отнюдь не идеалисты, считающие, что мир существует лишь в их взгляде. Напротив, они, безусловно, наследники Гёте, который как-то раз сказал Шопенгауэру: «Напрасно вам кажется, что мира не существовало бы, если бы вы его не видели. Наоборот: это вы бы не существовали, если бы мир вас не видел».
Да, они хотят существовать, они хотят, чтобы мир видел их, они прихорашиваются и кокетничают в луче этого взгляда. И в тишине своих комнат растят свои произведения – словно заботливые мамаши дочек.
А потом они повезут их на бал, чтобы соблазнить одного-единственного жениха – брезгливый, надменный, впечатлительный, суетный, привередливый и холодный мир.
Позднесоветские продовольственные магазины часто служили объектом иронии или критики. Их либо стыдились, либо высмеивали – даже в советском юмористическом журнале «Крокодил» нередко публиковались умело нарисованные карикатуры, бичующие бесхозяйственность, разгильдяйство, пьянство грузчиков, вороватость и хамство продавщиц, цинизм заведующих овощными базами и прочие прискорбные аспекты общества товарного дефицита. Но я должен признаться (в том числе и самому себе) в глубоком и безусловно мистическом восхищении, которое эти магазины нередко порождали в моей душе. Особенно это касалось магазинов «Овощи и фрукты». Облик овощей в этих магазинах, а также их непередаваемый запах, сырой, таинственный и как бы слякотный, служили катализатором самых удивительных состояний, которые мне случалось испытывать в этих больших пространствах, где население приобретало картошку, свеклу, капусту, морковь, редьку, курагу, морские водоросли, компотные смеси и прочие алхимические ингредиенты тех мистерий, которые затем разыгрывались на бесчисленных укромных кухнях. Овощи продавались без упаковок, они лежали нагие и грязные, иногда полностью облепленные землей, в больших наклонных ящиках-полках, сколоченных из грубых досок. Первозданный и неотмытый облик этих укромных существ, этих клубней и корнеплодов, отчетливо свидетельствовал о них как о посланцах подземных миров, как о незашифрованных агентах глубин, и любое прикосновение к их телам оставляло тонкий земляной слой на ладонях и пальцах человека, явившегося в этот товарный Храм Земли. Почва бывала сухой или же сырой, она колебалась между пылью и слякотью, но расскажу о своеобразном откровении, которое посетило меня у входа в один из таких магазинов. По всей видимости, родители вошли внутрь, оставив меня у входа и порекомендовав мне дышать свежим воздухом, пока они будут закупать необходимые продукты. Около входа в магазин, слегка в стороне, виднелось множество железных клеток на колесиках, в которых перевозили то ли картофель, то ли какие-то другие овощи. К одной из этих клеток была привязана собака. Довольно толстое, со складками кожи на затылке, животное, покрытое короткой золотисто-бежевой шерстью, сидело, повернувшись ко мне спиной, прямо на земле, глядя куда-то в сторону. Уши были слегка насторожены, но глаза казались сонными. Впрочем, я почти не обратил на морду никакого внимания, в моей памяти осталась только спина, поджатые лапы, короткий хвост, слегка мокрый от грязи, и несколько пустых клеток, на дне которых валялись полусгнившие клубни.
Я стоял там в оцепенении, под серым небом межсезонья, завороженно уставясь на эту собаку и на эти полупустые клетки с остатками овощей. Вероятно, на мне было полутеплое детское полупальто, лыжная шапка или ушанка, слегка влажная от небесной мороси, и демисезонные полуботинки – мне представляется сейчас что само слово «демисезонный» полностью исчезло вместе со всем советским миром, хотя, может быть, я не прав и оно до сих пор употребляется, это слово.
И тут неимоверное стало происходить с моим сознанием. Такого рода переживания с трудом поддаются описанию или же не поддаются вовсе. Не знаю, с чем это можно сравнить – с буддийским просветлением, что ли? Вряд ли нечто подобное испытал Будда, когда он увидел труп нищего у врат дворца. Хотя мне об этом ничего не известно.
