Грубо говоря, мне как бы открылось единство всех вещей. Точнее, приоткрылся тайный уровень их глубинной осведомленности о природе друг друга. Мир собаки и мир овощей казались такими взаимно чуждыми! Собаку не интересовали овощи, вся ее спина и жирный загривок, каждый волосок на этой спине и этом загривке словно бы вопили о ее бездонном равнодушии к овощам. Так же и овощи инертно лежали в своей грязи, игнорируя присутствие собаки всеми своими округлыми телами, от замызганной шкурки и вплоть до сладкой сердцевины, где бродили живые и свежие соки подземных угодий. Собака существовала в режиме ожидания, она (как и я в тот миг) поджидала того, кто привязал ее здесь. Но овощи не ждали ничего, они просто валялись. И, по всей видимости, их не волновало, что им уготовано: медленное гниение в полях и на овощных базах или же упругое растворение в горячем супе. Развилка, выбор между двумя вариантами их судьбы – холодным и горячим – все это не беспокоило их. Я чувствовал отчасти, что собака иерархически располагается ниже овощей, она ведь только имитировала свою отрешенность. Равнодушие этой собаки в отношении овощей казалось напускным. Да, они не могли живо заинтересовать ее, они не казались ей ни соблазнительными, ни опасными. Вроде бы они воплощали в восприятии этой собаки бессознательное представление об абсолютном нейтралитете, и все же собака знала о том, то пребывает в присутствии королей, в присутствии богов. Это неравенство выражалось в том, что овощи никак не подражали собаке, а вот собака подражала овощам. Именно поэтому она демонстративно сидела в грязи, усадив свою жирную жопу в слякоть, якобы столь же равнодушная к превратностям материального мира, как и овощи. И все же, в том созерцании, которое спонтанно развернулось предо мной, собака и овощи соседствовали, как два слова в коротком предложении. Два слова, связанные союзом «и». Что же это за фраза? Что это за сакральная мантра?
Собственно, речь идет о названии данной главы. О коротком словосочетании: собака и овощи.
Если говорить о мальчиках (а впоследствии юношах) моего поколения, то надо признать, что мальчиш-кибальчиш в пору моего отрочества полностью вышел из моды. Целиком истребился в качестве объекта для подражания (в качестве «ролевой модели», если пользоваться мудацким психологическим сленгом). Соответственно, почти всеобщим объектом для подражания сделался мальчиш-плохиш.
Никому не хотелось становиться героями и вообще «хорошими парнями», все (ну, то есть почти все) искренне стремились быть плохишами. Ну а уж какими именно плохишами и в каком смысле – это каждый понимал по-своему. Некоторые мои ровесники настолько продвинулись в направлении нешуточного и нарочитого плохизма, что в целом это сложилось в довольно сомнительную мордашку моего поколения.
Но все же, по большей части, плохизм моих ровесников оставался игровым и игривым. Сам я не стремился быть ни кибальчишом, ни плохишом, но все же я отчасти являюсь персоной своего поколенческого разлива, а все тогда вожделели приключений, понимая эти приключения прежде всего в духе «похождения плохишей». И приключения действительно случались в диком изобилии. Уж такая это штука – приключения, стоит лишь пожелать их, как они сразу и происходят. Впрочем, если даже их не желать, они все равно происходят.
Некоторые мои ровесники мужского пола с течением лет постарались избавиться от тяги к плохизму и как-то «исправились» – кто-то с помощью религиозных практик, иные же сделались полезными членами человеческого общества, или же страстно полюбили животных, или стали солидными и заботливыми отцами последующих детей. Но были (и остаются) неисправимые, закоренелые.
Одним из неисправимых, можно даже сказать неизлечимых и сугубо закоренелых плохишей был мой приятель, наделенный в те годы ангельско-иконописной внешностью, которого назову в этих записках Алешенькой Литовцевым. Должен признать, что этот паренек несколько раз сыграл достаточно судьбоносную роль в моей тогдашней жизни.
Познакомились мы с ним, когда нам было лет по одиннадцать, и знакомство состоялось в писательском доме творчества «Малеевка» морозной, блестящей и белоснежной зимой. В Малеевку мы ездили редко и всегда в эпицентре зимы. Дом творчества пребывал на отшибе, в каком-то подмосковном краю мироздания, в белом доме с колоннами, напоминающем своей архитектурой тот белый дом, что изображен на долларовых ассигнациях. То ли перестроенный барский дом девятнадцатого века, то ли сталинская имитация барского дома, возведенная на средства Литфонда для писательских креативно-рекреационных нужд. Короче, блаженное, восхитительное местечко. Бескрайние поля вокруг, укрытые бескрайними снегами. Хрустящая хрустальная белизна до горизонта, отягощенная лишь маленьким черным парком вокруг псевдоимения. Ежедневные скольжения на лыжах по этой белой пустыне. У меня были тогда черные эстонские лыжи «Пярну» – я их обожал.
