Эпицентром дома творчества «Челюскинская» в тот период сделалась библиотека. Одна-единственная комната, но с гигантским окном от пола до потолка (архитектура утопических шестидесятых), с высокими шкафами, заполненными книгами по искусству. Но не книги по искусству влекли сюда многих художников, временно проживающих в этом утопическом здании, а красота девушки-библиотекарши. Ее звали Наташа Голубенко, и она обладала длинными и прекрасными пальцами, русалочьими длинными волосами, русалочьей плавностью движений, узким и длинным телом, а также она обладала аристократическим носом с легкой горбинкой, пронзительным умом, таинственной скромностью повадок, загадочностью усмешек, ненавязчивостью своего завуалированного остроумия. Короче, она взорвала и пронзила немало челюскинских сердец.
В библиотеке стоял огромный круглый стол, окруженный диванами. Здесь вершились посиделки, чаепития – все пили крепкий черный чай, заваренный изысканными руками этой феи. И к чаю прилагались беседы, сушки, пастила, а также глубокомысленный и волнующий советский десерт под названием «клюква в сахаре» – умопомрачительные белоснежные шарики, сотканные из спрессованной сахарной пудры. Эти твердые шарики следовало раскалывать зубами, чтобы обнаружить внутри мистическую кислинку. Я истово их обожал, обожаю и сейчас, хотя в целом к сладкому равнодушен. Как-то раз я даже составил список русских слов, заканчивающихся на «ква»:
буква
клюква
смоква
тыква
кряква
брюква
Москва
Я также порывался написать метафизический рассказ под названием «Тыква и Яква», но не написал. А зря. Надо бы обогатить всеобщий литфонд таким вот рассказом. Впрочем, возможно, другие люди уже написали десятки рассказов с таким названием? Неважно, что там будет происходить в этом рассказе. Главное – название.
Итак, самцы-художники постоянно ошивались в библиотеке, зачарованные красотой феи. Я тоже, несмотря на малолетний возраст, ощущал на себе магическое воздействие ее обаяния, поэтому тоже там ошивался. Постоянно там сидели три ее поклонника, следя неравнодушными глазами за тем, как Наташа Голубенко разливает чай или выбирает какую-нибудь книгу. Опишу их. Во-первых, художник-князь Андрей Голицын, отпрыск известного вельможного рода. Слово «отпрыск» напоминает эстетику порнографических фильмов, ведь речь здесь идет о брызгах аристократической спермы. Можно бы сказать «отбрызг аристократического рода». Саркастичный, сухощавый, с маленькой бородкой. Вторым поклонником был Женя Бачурин, художник и певец. В те времена каждое профессиональное сообщество обладало своим бардом. Имелся свой бард и у Союза художников – им был Женя Бачурин по кличке Бачурашка, нервный, взъерошенный и довольно остроумный тип, часто певший свои песни под гитару. Песни всех бардов тех лет разделялись на романтические и юмористические. Это же относилось и к песням Бачурина. Были романтические, например:
Иль другая популярная среди советских художников песня:
Женя Бачурин мощно прожимал окончания слов, если они заканчивались на согласную, так что звучало это примерно так:
Это придавало песням определенный нервный напор.
Из юмористических его песен наибольшей популярностью пользовалась песня про еврея.
Многие в те годы (да и в последующие) последовали этому совету и уехали в Израиль – кто-то плакал там о России, кто-то не плакал: в зависимости от темперамента и направления мыслей. Я лично спустя много лет тоже оказался в Израиле и там даже, бывало, действительно плакал под польскую водку, глуша ее в одиночестве, в маленьком сарайчике близ моря, внимая каким-то русским и советским песням, которые изливались на меня из одинокого радиоприемника.
Так что, можно сказать, песня эта оказалась всесторонне прочувствованной в контексте воспоследовавших лет.
