Мы еще раньше, обследуя подвал, обнаружили там заброшенную душевую. Света там не было, но вода-то была. Алешенька где-то раздобыл длинные резиновые трубки, их загодя прикрепили к кранам. Я в этой технической подготовке не участвовал, я никогда не принадлежал к разряду рукастых, ничего делать, кроме как рисовать, не умел. Я даже шнурки на ботинках не умел нормально завязать, вечно они у меня развязывались. Короче, в назначенную ночь мы затаились во тьме подвала, и вот начался сеанс: противники наши торжественно воссели вокруг стола, оснащенного горящими свечами. В момент максимального нагнетания саспенса, когда духи иного мира вот-вот должны были откликнуться на зов, – в этот момент струи холодной воды хлынули на собравшихся из тьмы, свечи погасли, тьма воцарилась, исполненная визгами неподдельного ужаса. Причем визжали не только девушки. В первый момент все они перессали не на шутку. Но мокрые парни быстро очухались, и ярость вытеснила страх. Вспыхнули фонарики, кто-то сразу догадался, что это мы устроили этот тупой пиздец. Воспоследовала беготня по просторам подвала: они охотились на нас, а мы убегали. Они разозлились как черти, мы пытались улизнуть, в результате мы заперлись в одной из душевых кабинок, но они выломали дверь, вытащили нас и отпиздили. Отпиздили всех четверых, включая девочку, которая была с нами. Били больно, но так, чтобы не осталось следов на телах: никому не хотелось, чтобы взрослые прознали о наших военных играх. После экзекуции они вышвырнули нас через боковую подвальную дверь на мороз, мокрых и испизженных. Мы, конечно, могли вернуться в дом через главный вход, но там нас бы засекли взрослые. В результате мы залезли в окно туалета на первом этаже.
На следующее утро все сидели в столовой за завтраком. И мы обменивались с нашими врагами заговорщицкими взглядами, посылая друг другу немые сигналы: война войной, но тайна должна остаться в тайне. Взрослые ничего не узнали про спиритический сеанс. Конечно, нас спрашивали, почему мы все такие мокрые. Мы сказали, что тусовались в подвале, в старой душевой. Короче, особо нас не ругали. Алешенька Литовцев остался очень доволен содеянным. А я не очень. Во-первых, мне не понравилось быть испизженным и вышвырнутым на мороз. К тому же я не испытывал к этим ребятам никаких мстительных чувств, и мне было немного стыдно, что мы так жестоко и глупо обломали им кайф. Но дело даже не в этом.
После этого эпизода во мне осталось какое-то свербящее чувство неудовлетворенного любопытства. Мне хотелось знать, что произошло бы на сеансе, если бы мы не сорвали его. Откликнулись бы духи на призыв деписов-подростков? Чем-то меня торкнуло, зацепило, пока мы сидели во тьме, взирая из укрытия на круг людей, освещенных свечами. Эта незавершенная сценка снова и снова воскресала в моей голове. Я полагал, что было бы в тысячу раз интереснее просто подсматривать за сеансом вместо того, чтобы заливать эту компанию струями холодной воды. Мы варварски погасили огоньки этого сеанса, сорвали мистический ритуал, который успел обаять меня за краткое время нашего подглядывания.
Короче, не прошло и двух лет, как сам я сделался страстным обожателем спиритизма, чуть ли не медиумом. Увлечение спиритизмом полностью окрасило собой 1978 и 1979 годы, последние годы таинственной декады. И годы эти стали одним из самых мистически сладостных и таинственных периодов в той анфиладе лет, по которой я брел в виде взыскующего чудес малыша.
Стоит заметить мимоходом, что меня вовсе не настроило на скептический лад то обстоятельство, что сорванный нами сеанс затеяли лишь в интересах подросткового сладострастия. Либидо имеет много окон и много дверей – в том числе и такие, что открываются в иные миры. Души умерших, возможно, заинтересованы во флирте между живыми. Флирт ведет к совокуплениям, совокупления – это возможность рождения новых тел. Неудивительно, если умершие присматриваются к флиртующим и даже оберегают их. Они заинтересованы в новых телах, как в новой одежде, как в новых квартирах, как в новых бархатных кибитках. Так полагал я, честно скользя по снегам. То на лыжах, то в санях. Бубенцы звенели, а вдали мелькали огоньки.
Все началось на даче Мендельсонов в Челюскинской – на той самой даче, где я в семилетнем возрасте отловил «переживание на пеньке» (отсылаю терпеливого читателя к роману «Эксгибиционист», где подробно описано это переживание). Теперь же мне исполнилось уже тринадцать. И был я тогда гораздо более глубокомысленным существом, нежели сейчас. В тринадцать лет – ого-го, в тринадцать-то лет человек выкапывает глубокие туннели в пузырчатых тканях бытия! Впрочем, воспаряющее глубокомыслие (по типу «Зияющие высоты» – так называлась одна диссидентская книжка тех лет, я ее читал в самиздате, как и все тогда, но запомнилось мне только название) никак не мешало глубинному и закоренелому легкомыслию – иначе, надо полагать, я не бросился бы очертя голову в странные объятия спиритизма.
