Сама по себе дача, о которой идет речь, была местом моего обожания, моего восторга. Дачу эту мой папа снимал у семейства Мендельсон каждое лето с 1973 по 1979 год. То есть пять лет: срок для детства гигантский, необозримый. В начале восьмидесятых папа переселился в Прагу и перестал снимать эту дачу. Я человек привязчивый и сентиментальный, склонный к ностальгии, склонный влюбляться не только лишь в людей, но и в места, в некоторые пространства, – сосновая, влажная, загадочная Челюскинская околдовала мое сердце.
В Челюскинской находился дом творчества художников – конечно же, дом творчества. А как же? Мы все тогда вращались вокруг этих оазисов социалистического блаженства. Там присутствовали огромные и роскошные литографские и офортные мастерские, несколько цехов волшебно-алхимического свойства, заполненных крупными старинными печатными станками, – везде витали пленительные запахи едких красок и кислот, которыми обрабатывались стальные доски. И дозволялось сколько душе угодно выцарапывать специальной иглой на этих досках свои веселые или невеселые картинки. Слова «акватинта», «линогравюра» и «сухая игла» не сходили с уст. Соответственно, три собаки на законных основаниях ошивались у входа в дом творчества. Звали их, конечно же, Акватинта, Линогравюра и Сухая Игла. И, надо полагать, более суровый пес по кличке Офорт гнездился на задворках здания – не помню, гнездился он там или нет, но должен был гнездиться, поскольку не найти более подходящего имени для сурового пса. Я выцарапывал своих звездочетов, забавных капиталистов в цилиндрах (вдохновленных советской политической карикатурой), расхристанных мушкетеров французского короля, вислоухих или же остроухих собак, котов с растопыренными усами, несущих в лапах свечу, людей-комаров, витающих над разрушенными городами, колдунов, монаупров…
Относительно последнего слова – монаупры – должен сказать, что оно моего собственного изобретения. Огромная серия рисунков, которую я рисовал чуть ли не на протяжении всего моего детства, называлась «Монаупры» (ударение на втором слоге). Монаупры – это существа, обитающие в сумерках. Они довольно милы, ненавязчивы, тактичны, осторожны, порою смешливы. Никто не знает, в чем содержится основание их пунктирного существования. Днем их нет, ночью тоже. Только в краткий промежуток между светом и тьмой они извлекают из потаенных уголков бытия свои смущенные и вежливые лица. Зыбкость их мирочков настолько велика, что невозможно с уверенностью сказать, существуют ли они или нет. Так же как сумерки являют собой промежуточную зону между светом и тьмой, так же и монаупры обитают в щелях между существованием и несуществованием.
Вспоминая наше умонастроение того спиритического периода, должен сразу же признаться: мы не пребывали в уверенности, что действительно общаемся с духами умерших людей. С кем-то мы общались, причем очень интенсивно, – с кем-то или с чем-то? Почему-то в тот период мы не слишком-то задавались этим вопросом. Наверное, мы спонтанно полагали, что вопрос этот в любом случае останется без ответа. Незнание о природе данного опыта казалось нам его неотъемлемой составляющей частью. Неосведомленность в таких делах не только лишь неизбежна, эта неосведомленность (контакт с Неизвестным) сама по себе становилась источником возбужденного, почти наркотического наслаждения (постоянный нервный хохоток, легкий тремор, сопровождающийся эффектом эйфорической легкости, особой воздушности, как бы «эфирности» происходящего) – ради этого мы и занимались этим делом. И не просто лишь занимались в качестве досужего развлечения, но на некоторое время впали даже в некое подобие наркотической зависимости от спиритизма. Точнее, даже не столько от самого спиритизма, сколько от его эйфорического побочного эффекта.
Возможно, мы общались с неким таинственным слоем ноосферы, если вспомнить это словечко, придуманное академиком Вернадским. На проспекте Вернадского ютилась одна знакомая квартирка, где мы тоже как-то раз устроили удачный спиритический сеанс. Они все у нас бывали удачными и происходили в основном на дачах. А умысел того конкретного сеанса состоял именно в том, чтобы общаться с ноосферой на проспекте, поименованном в честь господина, измыслившего само это слово – «ноосфера». Да, слова. Общение происходило посредством слов, так что, возможно, здесь подошло бы и словечко «логосфера». И все же энергетический элемент присутствовал в этом деле неустранимо, словесный мир вступал здесь в явное и зримое соприкосновение с областью магнетизма (как называли такие вещи в минувшие века), с флуктуациями эфирно-энергетического поля и прочим уже из кабинета физики. Иначе откуда вся эта дрожь, весь этот тремор, эти покалывающие потоки энергии, ощутимо стекающей к кончикам пальцев?
