Что касается лунохода (продолжая тему картины Каплана «Луноход над окраиной Витебска»), должен сказать, что в дачном поселке Челюскинская обитал один человек, который всем был известен под кличкой Луноход. Не знаю, кто и когда наградил его этим прозвищем, но оно было точным: этот человек постоянно перемещался по улицам дачного поселка, и движения его (слегка рывкообразные, одновременно неуверенные и в то же время неукротимые) действительно очень напоминали характер перемещения лунохода по поверхности Луны. Все советские люди тогда хорошо знали, как выглядит и как движется луноход на Луне, это было популярной темой. Советский Союз очень гордился своим луноходом с надписью «СССР» на борту. В более локальном контексте дачного поселка луноходом являлся огромный и совершенно космический старик по фамилии Мидлер. Он почти ничего не понимал, на вопросы не отвечал, ничего никогда не произносил. С Луной его роднила не только походка – он всегда пребывал в состоянии лунатика, сомнамбулы, постоянно он шел куда-то, с трудом, как не вполне исправный робот. При этом он, видимо, никогда не уставал, никогда не замедлял и не ускорял свой странный шаг. Если же его спрашивали о чем-то, он награждал вопрошающего таким взглядом, словно взглянула сама Луна. И молча проходил своей дорогой. Поразительная и тоже лунная белизна пропитывала собой этого большого старика: белое морщинистое лицо, как скомканный лист белой бумаги, белые волосы, всегда совершенно белая одежда. Белые широкие штаны, белая куртка, такая же белая рубаха. Белые сандалии, белые носки. Пребывая, по всей видимости, в полном неадеквате, он тем не менее выглядел весьма аккуратно, даже стерильно. Я никогда не видел ни пятнышка на его белоснежной одежде. И казалось, что даже темные воды челюскинских луж не оставляют следов на подошвах его волшебных сандалий. Целыми днями он бродил по дачным улицам. Нам, детям, он внушал некий пиетет. В голову не могло прийти как-нибудь обидеть это белоснежное существо – мы просто пробегали мимо стайкой кривляющихся обезьян. Но чаще я обгонял Мидлера на велике, и он долго еще маячил за моей спиной, превращаясь в белую точку, постепенно тающую среди увлажненных сосен, заборов, теней, луж и водонапорных башен. Да и как мне могло взбрести в голову обидеть его? Ведь я и сам был лунатиком, сомнамбулой, о чем вскоре расскажу. Даже подмосковная шпана, гнездящаяся в мусорных перелесках близ небольших костерков (там у них звенела гитара и слышались матерные пьяные крики), даже они не обижали Лунохода.
Никакие литературные трюки и ухищрения не позволят передать состояние, которое овладевает участниками сеанса в тот миг, когда они простирают руки свои над блюдцем. Даже внешность присутствующих слегка меняется: губы становятся ярче, кожа бледнее, в глазах зажигаются особенные огоньки, а уши втайне увеличиваются на головах. Если кто-то наделен пышным личиком, то личико это вдруг становится чуть осунувшимся, словно подмерзающий пончик на ветру. Я уже говорил о нервном хохотке, перелетающим из уст в уста, о мелкой дрожи, которая насквозь пробирает уютные тела.
Я думал тогда, в тот вечер на даче Мендельсонов, что вот совсем недавно я созерцал подобную сценку из тьмы, со стороны-сторонушки, прячась в темных карманах подвала дома творчества «Малеевка» (мы называли это место иногда Мамлеевкой). Видел извне эти протянутые к блюдцу руки, слегка подрагивающие пальцы, как бы превратившиеся в лепестки некоего цветка. Видел румянцы, рдеющие на бледных щеках. Видел влажные губы девушек, их слегка приоткрытые рты, их эбонитово-черные зрачки, содержащие в себе огоньки свечей. Я видел это все взглядом чуть ли не одного из духов, точнее, даже более незаконным и отстраненным взглядом, так как духов все же призывали сюда, меня же никто на этот сеанс не приглашал.
И вот, не прошло и года, и я сам оказался в кружке людей, сидящих за круглым столом, с круглым блюдцем в центре стола, с круглым бахромчатым абажуром над нашими головами. А кто взирал на нас из тьмы сквозь мелкие стекла и ветхие ситцевые занавески классической дачной веранды, и взирал ли? О том не знаю.
Если кто и взирал, то этот некто не стал заливать нас струями холодной воды. Вместо этого произошло нечто другое.
