Облигации государственного займа, если кто не знает, – это тип ценных бумаг, которыми советское государство иногда расплачивалось с трудящимися вместо денег. Нечто вроде билетов королевской лотереи, которую придумал Джакомо Казанова (если верить ему самому).
Ричард ответил:
«Не помню» (мне почудилось, с легким раздражением).
Благодаря моей маме и мне увлечение спиритизмом быстро перекинулось в Переделкино и Коктебель, в писательские дома творчества. В тот период мы с мамой подружились на некоторое время с писателем Солоухиным. Он принадлежал вроде бы к русским националистам или к почвенникам – что-то вроде этого. Такой уютный дяденька, ходил в валенках, в какой-то меховой телогрейке. Я не читал его произведений, поэтому ничего не могу сказать о нем как о писателе, но человек он был обаятельный. Он подгреб к нам как-то раз, знакомиться как бы, с вопросом: любим ли мы Набокова? Мы сказали, что до усрачки любим Набокова. Он обрадовался и сказал, что ведет борьбу за то, чтобы Набокова начали издавать в Советском Союзе (тогда его не издавали как белоэмигранта и антисоветчика). Мы одобрили это начинание, сказали, что это очень и очень круто, и тут же в лоб спросили: если он так любит Набокова, то не хочет ли он пообщаться со своим любимым писателем? Мы, мол, можем это легко устроить. Он и глазом не моргнул. Вообще не удивился и тут же немедленно согласился, дико заинтересовавшись. И вот мы устроили сеанс в его комнате, в зеленом коттедже, где Солоухин жил во время своих пребываний в доме творчества «Переделкино». В том самом коттедже, где покончил с собой драматург Шпаликов (в другой комнате, впрочем). Набоков отвечал поначалу с ленцой, с прохладцей, но когда речь зашла о публикации его произведений в Советском Союзе, он оживился. Видимо, ему было это небезразлично. Судя по всему, он хотел, чтобы его произведения издавались на Родине. В общем, постепенно они разговорились. Ну и, конечно, пиздели о литературе, как и пристало двум писателям. Таким образом я стал свидетелем довольно интенсивного общения этих двух писателей, Набокова и Солоухина. Солоухин остался дико доволен. Содержалось нечто трогательное в том, что этот псевдонародный тип в валенках и телогрейке так искренне полюбил столь изысканного писателя, как Набоков. Как вот если бы такой смекалистый мужичок, зажиточный, с торговой жилкой, искренне влюбился бы в барина из особняка за роскошество барских повадок. Солоухин был как бы такой глубинный хитрован. По слухам, промышлял он, кроме литературы, тем, чем многие промышляли в те времена, – собиранием и перепродажей икон. Не знаю достоверно, насколько он преуспел в этом деле. Но, думаю, преуспел.
С Набоковым мы потом еще несколько раз общались, уже без Солоухина, и он даже диктовал нам свои стихи, написанные якобы уже на том свете. Довольно странные стихи, мало похожие на прижизненного Набокова. Мы за ним записывали, но где они, те записи?
Что же касается Солоухина, то вскоре мы поссорились с ним из-за художника Штеренберга. Он почему-то, везя нас с мамой как-то раз на своей машине из Москвы в Переделкино, вдруг стал гнать на Штеренберга, видимо, с антисемитским подтекстом. Моя мама была остра на язык и как-то так пошутила в ответ, что Солоухин надулся и долгое время с нами не разговаривал, даже не здоровался. Потом мы все-таки помирились с ним, несколько раз гуляли и мило болтали, но прежняя дружба уже не вернулась в полном объеме.
