Но вернемся к советской схеме идеологического взросления. К седьмому классу школы все дети должны были перестать быть пионерами и вступить в комсомол (коммунистическая организация молодежи – как-то так). Пионерские галстуки-платочки снова сменялись эмалированными значками, но уже не звездочками с личиком Ильича-ребенка, а значками в виде красных флажков с профилем взрослого Ленина. Тема родства при этом как-то замалчивалась. Если октябрята – внуки Ильича, если пионеры – дети Ильича, то кем ему приходятся комсомольцы? Братьями и сестрами? Но как же тогда взрослые члены взрослой компартии? Они что, становятся Ленину символическими родителями, получается? Но это как-то нелепо. Или же, если склоняться к идее сакрального инцеста, они становятся его женихами и невестами? Вступают как бы в брак с Ильичом? Как вот христианские монашки считались «невестами Христа»? В этом не было ясности. На этом отрезке советские идеологи чего-то недоработали, какая-то вырисовывалась нестыковочка. В любом случае не все советские люди обязаны были становиться членами взрослой компартии. Предполагалось, что далеко не все этого достойны, но путь детских инициаций – октябрята, пионеры, комсомольцы – должны были пройти все. Здесь опять же звучат отзвуки христианских представлений: дети безгрешны, среди них нет недостойных. Только взрослые разделяются на праведников и грешников, на агнцев и козлищ. В любом случае, уже в шестом классе начиналась активная подготовка к приему всех в комсомол. И тут вдруг выяснилось, что меня в комсомольцы принять нельзя, потому что я не был пионером – имени моего не обнаружили в списках пионерской организации. Вдруг из этого стал вызревать какой-то хмурый скандал, какое-то ЧП.
В третьем классе, когда я просачковал прием в пионеры, – тогда на это посмотрели сквозь пальцы. Стояли похуистичные времена. Мне выдали пионерский галстук-платок, сказали похуй как бы, что ты не пионер, кого это ебет, на пионерские собрания и ритуалы можешь не ходить, просто надевай иногда галстук, чтобы от других не отличаться – особенно в те дни, когда школу посещало начальство или же производилось массовое фотографирование детей. Ну я и повязывал, когда надо, этот ковбойский шейный платок. Его следовало по правилам иногда гладить утюгом. Делал я это редко по причине лени, так что галстук у меня был жеваный-пережеваный. Но иногда все же делал. Как-то раз я забыл утюг на галстуке, и на нем образовалась большая дыра с обугленными краями, что сообщило моему пионерскому галстуку какой-то бравый, боевой видок, даже как бы отчасти героический. Вот таким прожженным псевдопионером был я. К счастью, никого это не волновало. Но затем ушел на пенсию прежний директор школы, советский отставной полковник, которому все было до сраки. На смену ему явилась новая директриса Милица Григорьевна – мы называли ее Милицией, конечно. Эта серьезная и злая дама меня за что-то возненавидела: за какие-то шалости и озорства, за хуевую успеваемость в учебе, за то, что мои родители никогда не приходили на школьные родительские собрания. Ну и еще за какие-то мои стишки, которые один мой одноклассник переписал, потом передал другому, – ну и какими-то путями эти стишки оказались в директорском кабинете. Стишки эти вовсе не были антисоветскими или крамольными, это не были какие-то, к примеру, эпиграммы, где высмеивалась бы школа или ее руководство или в целом советская власть, – ничего такого. Просто матерные, хулиганские стишки, что-то про хуй и пизду, в общем, обычные дела, но директрисе это все равно не понравилось. Хотя я не был злостным хулиганом и никогда не участвовал в жестоких драках, которые постоянно случались, но зато я слыл злостным прогульщиком. И когда к тому же вдруг всплыло, что я являюсь единственным на всю школу непионером и вскорости, значит, стану единственным в старших классах некомсомольцем, – тут уже Милица Григорьевна решила сделать меня объектом каких-то планируемых репрессий. Меня стали вызывать на разборки в директорский кабинет, но я не приходил. Просто сбегал, и все. Мне не хотелось общаться с Милицей Григорьевной. Но я чувствовал, что назревает нечто зловещее. Трудно сказать, к чему бы это все привело и какие именно репрессии эта дама с воинственным именем собиралась обрушить на мою голову, – я не стал дожидаться и вовремя слинял в школу рабочей молодежи, за что должен сказать спасибо Алешеньке Литовцеву и его ебанутой мамаше. Потом выяснилось, что эта мамаша Литовцева не просто так позвонила моей маме с рассказом про школу рабочей молодежи. Оказалось, она надеялась, что я буду доносить ей о школьных проделках и озорствах ее сына, который стал моим одноклассником. Но карьера фискала и доносчика меня не привлекала. Ничего я ей, конечно, не рассказывал, а рассказать было о чем. Алешенька выступал в своем духе, то есть nonstop творил что-то чудовищное и отстегнутое, но ближе к концу школы обозначился определенный вектор или же фокус его интересов.
