– Вы оба просто выводите меня из себя, – говорит она. – Вы способны отравить любую радость. Что ж, я откажусь от идеи устроить день рождения мадемуазель Арлетти. Но вам я приказываю и дальше относиться к нашим гостям с величайшей заботой! Наше настоящее, господа, – это немцы.
Элмигер прав, думает Франк, выходя из кабинета Вдовы. С уходом немцев мы должны любой ценой отбить душок коллаборационизма, который витает на Вандомской площади. И здесь не хватит снопа лилий.
В носу продолжает свербить даже в коридоре – и тут он обнаруживает Бланш Озелло, которую не видел со дня своего рождения.
Уже три недели он думает о ней каждый день, пряча в карман пиджака полученные от Ферзена документы. Он так и не нашел смелости сообщить ей о том, что они готовы, и нежелание потерять ее только усиливает колебания Франка. Но, видя улыбку на ее лице – таком же исхудалом, но оживленном, он знает, что на этот раз не струсит.
– Здравствуйте, мадам, – говорит он и сразу тянется рукой к пиджаку. – Как вы…
Но Бланш обрывает его:
– О, Франк, мы с вами не возвращались к разговору о тех документах для Америки, о которых я вас просила. Я была так слаба после выхода из тюрьмы. Не знаю, отчего мне вздумалось бежать. Но что бы я там делала совсем одна? Моя жизнь – в Париже. Мое место – здесь.
Франк не двигается с места.
– Прекрасно, сударыня, – с трудом выговаривает он через несколько секунд.
– Ну и ну! Вот так лицо! Только не говорите, что вы хотели бы отправить меня в Америку? Теперь мне не страшно. Америка сама придет ко мне, Франк. Ну же, не падайте духом!
Она на миг кладет руку ему на плечо и ускользает по коридору к выходу.
А Франк Мейер после заминки продолжает свой путь в бар, стараясь не смотреть в зеркала Галереи чудес.
Высадка, которую ждут со дня на день, все задерживается. Прошло уже три недели, а союзники пока шлют одни самолеты. Каждое утро газеты перепевают все те же новости: союзники бомбят, немцы казнят «террористов». Время в отеле «Ритц» остановилось. Все выжидают. Завсегдатаи западного крыла хандрят на фоне остатков былой роскоши и утешаются, только сравнивая себя с внешним миром или лениво потягивая коктейли у стойки Франка Мейера. В восточном крыле, на половине немцев, все активно следят друг за другом. И еще пьют в неслабых количествах – запасы шнапса подходят к концу.
А посреди этого грустного представления, в строгой тайне, у стойки продолжается обмен шифровками. В переписке участвует с полдюжины человек, иногда в форме, иногда в штатском, то в начале смены, то в самый наплыв посетителей, но всегда – крайне осторожно. И с Франком в качестве главного почтальона. Несколько стихотворных строк, но чаще – загадочные фразы или столбики цифр, похожие на конные ставки. К величайшему удивлению Франка подпольная игра на скачках возобновилась: видимо, на этот счет дано соответствующее указание, дабы умножить количество бумажек, которые циркулируют под прилавком, и сбить со следа.
Еды на кухне теперь почти не остается, отнести что-то домой все труднее. Когда Франк не на работе, он выгуливает свою хандру по улицам Парижа, засунув руки в карманы, стараясь не распускать чувства и кулаки. Жан-Жак проводит свободное время с новой подружкой – Франк не знаком с ней, знает только, что та работает продавщицей в Galeries Lafayette на Больших бульварах. Полина на несколько дней уехала в Блуа, к своей лучшей подруге Люсетте. В последнее время Франк часто вспоминает мать. Что бы она подумала о сыне, о его жизни в этой странной войне?
После отъезда в Нью-Йорк Франк больше не возвращался к старикам в Вену: Америка – далекая страна, и он думал, что ушел навсегда. Примерно так оно и было. Мать через три года после его «побега» умерла от чахотки: ей был сорок один год. Он неделю проплакал навзрыд, как мальчишка, в своей каморке на Манхэттене. Отец спился в трущобах Фаворитена и умер в 1912 г. в пятьдесят два. Франк к тому времени уже вернулся в Европу, но у него началась своя, настоящая жизнь, он даже не поехал на отцовские похороны. Он так и не знает, где похоронены родители – скорее всего, в общей могиле. Он никогда не возвращался в Вену, хотя такая возможность представлялась много раз с тех пор, как он поступил в «Ритц». Мучимый совестью, он живет с этой тоской уже сорок пять лет. Возможно, отказ от родителей – плата за теперешний жизненный успех.
