В горниле печи полыхал белый пламень, из щелей летели во все стороны искры, внутри натужно гудело, потрескивало. Подручный засыпал свежую порцию шихты, подкинул руками в огонь лепешек из угольной пыли и добавил оборотов в воздуходуве. Под крышей стало труднее дышать, углекислый газ щипал глаза. Подумалось, что подолгу работать в таких условиях не очень-то легко. Но литейщики, не реагируя на едкий чад, сами прокопченные и вымазанные сажей, действовали четко и слаженно, без лишних движений, будто составляли единое целое с этим плавильным агрегатом допотопных времен — индустриальным символом самобытной кампучийской деревни, образчиком выдумки, на которую хитер бедный, но предприимчивый, желающий работать и творить человек.
Отойдя от печи, сутуловатый мастер зачерпнул в бачке воды, напился и приблизился к нам. Короткую беседу он кончил словами: «Будут гореть наши печи. Во что бы то ни стало. Мы зажгли огонь новой жизни и не дадим погасить его никому».
На прощанье он достал из тумбочки бронзовую статуэтку небесной танцовщицы, очищенную от шлака и отполированную до лунного сияния, и протянул мне с просьбой принять на память. «Сам делал,— скромно произнес он.— Покажите вашим советским друзьям, пусть полюбуются. Скажите, от мастера Ная». Я, в свою очередь, попросил его принять мой складной нож, с которым обычно отправлялся в дальние поездки.
Эта фигурка улыбающейся ансары, застывшей в изящном, грациозном танце, и сейчас стоит на моем письменном столе, напоминая тот день и ту встречу с ремесленниками из Бати, возродившими старинное и прекрасное искусство художественного литья и чеканки.
В ЗАКЛЮЧЕНИЕ хочется рассказать об одной встрече, которая произошла на моих глазах под конец дня.
К Пхун Сарону, старому крестьянину, жившему бобылем в пальмовой хижине на окраине деревни Конгданг, вернулся сын. Почти пять лет они не знали ничего друг о друге, и каждый считал себя единственным оставшимся от большой семьи, которая жила в этих краях до апреля 1975 года.
Память Сарона хранит много событий минувших, точнее, промелькнувших лет. Вот и последнюю ночь, пока сын спал на циновке, старик то садился на корточки у его изголовья, то выходил на улицу под звездное небо, то молился у керосиновой коптилки в углу перед обломком каменного Будды. Ему все хотелось вернуться к своей молодости, отыскать в ней те счастливые мгновения, воспоминания о которых согревают душу, но, кроме мутных видений детства — купания в реке и катания на наряженных быках, ничего не являлось Сарону.
Яснее и отчетливее вставали другие картины — жатва на хозяйских полях, американские самолеты, закрывшие небо, вздыбленная бомбами земля и грохот взрывов, беженцы на дорогах...
Старшего, 17-летнего, сына забрали в лонноловскую армию. Через три месяца сообщили, что он погиб во время атаки партизан на солдатский гарнизон в Кампонгчаме. Потом объявили, что закончилась война, Пномпень занят «красными кхмерами». Семейство Сарона ликовало со всей деревней. Это теперь люди знают, что произошло в апреле 1975 года. А тогда, через два дня после победных торжеств, началось нечто страшное. В деревню и окрестные села прибывали колонны людей из городов. Их конвоировали солдаты в черной форме. На окраине поставили длинные бараки, куда пряталась людская масса после работы.
Деревня Конгданг, как заявил человек с пистолетом в руке на сходке крестьян, вошла в новую трудовую коммуну номер четыре. Все должны подчиняться единому распорядку дня и приказам начальства. Детей отобрали у родителей и увели в пагоду для «раздельного воспитания». Монахи стали членами коммуны. Женщин поместили в отдельные бараки. Сарон, оставшись с двумя сыновьями, мог видеть жену и дочь теперь только в поле. Свидания давались с особого разрешения.
Начальник лагеря — капитан Лун Кхок сам наблюдал за работой. Однажды за кем-то из жнецов подобрал несколько несрезанных колосьев. Виновного увели в лес, и больше он не появлялся. Все уже знали, что если кого-то уводят в сторону леса, значит, тот уже не вернется. Говорили, что там, в джунглях, появляются все новые могильные рвы.
По вечерам при свете горящего факела устраивались собрания. Измученные на работе люди сидели с безучастными лицами, ожидая «критического разбора». Бригадиры, назначавшиеся из солдат, твердили заученные фразы о «политике моментальной ликвидации классов», о «социальной фильтрации через сито трудовых лагерей»... Критике подвергался каждый. Поощрения как таковые считались проявлением «буржуазного либерализма». Обессилевших от голода, непосильного труда и болезней называли «разложенцами, ленивой сволочью и дармоедами». Полное признание критики давало порой отсрочку, любое возражение или жалоба влекли за собой расправу.
Старик снова вышел из хижины и присел под сонной пальмой, вслушивался в ночь. Ему хотелось меньше тревожить память тяжкими думами, они не покидали его ни на один день. Жизнь продолжается, говорили ему.
— Мужайся, отец, найди в себе силы жить дальше. Весь народ пострадал, и ты можешь быть полезен своему народу.