– В семинарии Святого Адриана, – принужденно улыбнулся кардинал, – во всяком случае, последний раз этот кастрат пел там. Не правда ли, такие вещи всегда заметны по тембру голоса? Неподражаемые верхние ноты… Мальчик – просто чудо и иногда соглашается выступить на частных, домашних… богослужениях. Не хотите ли пригласить его в церковь Сан-Джорджо? Наши доблестные воины должны приобщиться к благодати.
Значит, все-таки кастрат! Дженнардо пожалел, что сан кардинала не позволяет читать мысли. Отличное начало дня – увидеть, как взбесится Валентино, узнав, чего на самом деле хочет синьор Форса. Положить тебя поперек ложа, надменный ублюдок, задрать бабские юбки и вдуть как следует… привести кастрата в церковь Сан-Джорджо, поглядеть на смущение мальчишки при виде такой толпы вояк… капитан мечтательно зажмурился. Дьявола проще сдерживать, если питать его крохами, иначе он возьмет сам – и гораздо больше. Чего добивается от него прелат? Валентино никогда не скажет прямо.
– Покорно благодарен вам за заботу о моих воинах. Пение кастрата придется им по вкусу.
Церковь Сан-Джорджо издавна предназначалась для наемников и теперь напоминала скорее казарму. Но под фресками с грозными ликами Святого Георгия, поразившего дракона, сопрано певца вполне уместно – среди пройдох, продавших свои шпаги Лаццаро, полно действительно набожных. Только вчера Дженнардо слышал, как один из сержантов перетолковывал проповеди: «Родриго Реджио и есть тот самый Зверь, Антихрист… нет, это папа Антихрист, а его сынок – демон во плоти, коему родитель наворожил неуязвимость и удачу».
– Вы что-то хотели сообщить мне, Ваше Высокопреосвященство? Уверяю вас, я не тот человек, с кем стоит обсуждать достоинства и недостатки кастратов. Еще в детстве медведь наступил мне на ухо. Но я бы с удовольствием потолковал об обороне города.
Валентино претила солдатская прямота, тем больше поводов подразнить кардинала.
– Именно об обороне я и хотел поговорить с вами, синьор Форса, – будь Валентино котом, можно было б сказать, что он слопал большую рыбину: такое удовольствие звучало в холодном голосе, – до сих пор вы не удосужились поведать нам, как именно собираетесь спасти Лаццаро от грешника. Под нашими ногами готова разверзнуться бездна, но вы продолжаете развлекаться, а ваши люди лишь докучают честным горожанам. Вы забыли о воздаянии, мой дорогой синьор Форса.
Ничего я не забыл, ублюдок! Ди Марко небрежно поднес персты ко лбу, как полагается всякому христианину при невольном упоминании огненной пучины. Ад ко мне гораздо ближе, чем ты думаешь, прикрывшийся красной мантией подлец… Они с кардиналом не ладили с первой же встречи и не раз обменивались ядовитыми репликами, а то и сцеплялись, будто дворовые собаки, но едва ль воспринимали друг друга как врагов. Настоящий враг у них один. Ди Марко точно так же желал смерти Реджио, как и сын герцога Форса: у обоих не имелось никаких надежд на примирение с папской кликой. Ходили слухи, что папа приговорил Валентино к смерти без суда – в жажде мести за старания его семьи и самого кардинала не допустить воцарения Реджио в Риме. Ди Марко голосовал против избрания нынешнего Адриана Второго, когда тот еще звался кардиналом святейшей курии Фернандо Реджио. Самому Валентино стукнуло в ту пору всего пятнадцать – едва ль оппозиция была его собственной идеей. Все мы заложники своих семей, нравится нам это или нет. Именно родня Валентино привела в Италию французов, и до конца от нашествия так и не удалось избавиться. Впрочем, отец Дженнардо тоже грешил сделками с «лягушатниками» – ну а кто в том не повинен? Разве что сами Реджио! Как раз Его Святейшество и сплавил любителей порезвиться на итальянских нивах куда подальше, оставив своих врагов с носом. Карл Восьмой напрасно исходил чуть не треть полуострова в поисках армии, с которой можно сразиться, а призвавшие его напрасно ждали, когда король устанет от уверток понтифика и повторит святотатство Чиарры Колонны. Многие представляли себе, как закованная в железо длань сотрет с лица Реджио победоносную ухмылку и снесет его тушу с седалища Святого Петра. В те поры сам Дженнардо воевал в Испании, не желая ничего слышать о доме, и втягивал голову в плечи всякий раз, как обожаемый командир говорил о его стране. Великий Капитан ненавидел предателей. Гонсало де Кордоба полагал, что привести на собственную родину чужеземцев, да еще проклятых «лягушатников», есть великая мерзость. Тем паче если предательство совершенно в борьбе со святым отцом… но Адриан был свят, как обозная маркитантка, и так же жаден, впрочем, дорогие родственнички и другие враги Реджио от него не отставали.
