Ромка встретил здесь земляка. Невысокого роста малограмотный мордвин из-под Пензы был уже без пяти минут дембелем и всё время подчёркивал собственное положение. Он как-то позвал Ромку показать свой дембельский альбом. Пока они ели тушёнку с хлебом и листали чудовищное произведение сумеречного сознания, изобилующее вклеенными фотографиями автора в нарисованных рамках и с выточенными из нержавейки застёжками в виде ракет, довольно высокий и плечистый дух с немой тоской во взгляде старательно обмахивал дедушку полотенцем. Тому якобы было жарко. Ничего, кроме отвращения, эта сцена у Ромки не вызывала. Но он так и не решился попросить земляка прекратить унижение пацана своего же призыва — в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Да и тушёнки очень хотелось.
Почему это называлось практикой, было не очень понятно. Никаких практических занятий с ними не проводилось. Да и вообще никаких занятий не проводилось. В бункер, где на боевом дежурстве находились операторы наведения, их сводили один раз на десять минут. В основном они работали на территории, всё время что-то таская или разгружая, зачастую выполняя совершенно бессмысленную работу. Такую, например, как выкапывание из-под снега металлолома и перенос его на другую площадку, где его тут же благополучно засыпало снегом. Было полное ощущение, что начальство просто не знает, что с ними делать. Да его и не видно было, начальства-то. Прибывший с ними старший лейтенант Сдобнов куда-то пропал. Старший сержант Рахманов, похоже, свалил в Москву. Изредка появлялся старшина Визитиу, отдавал какие-то невнятные распоряжения. Глаза его при этом подозрительно блестели. Постоянно с ними находился только младший сержант Омельчук, который растерял здесь остатки авторитета и старался быть незаметным, поскольку уже на второй день получил пиздюлей от местных дедов. А случилось это так. Омельчук вёл их на завтрак в столовую и по-уставному громко командовал. Они привычно маршировали. Но тут на дорожке появились три заспанных деда. Они недовольно посмотрели на Омельчука, и один негромко произнёс: "Слышь, земеля, а ты чё так разоряешься?" "Ну, я, это — взвод веду на завтрак…" — проблеял туповатый и ссыковатый Омельчук. "Аты, вообще, сколько прослужил?" — "Э-э-э…" — "Ты чё, баран?
Чё ты мекаешь?" — "Э-э-э…" — "Эй, салабоны, сколько он оттрубил?" — это уже обращаясь к притихшему взводу. Кто-то из серёдки произнёс: "Девять месяцев…" "Да ты шнурок! — оживились деды. — Короче, так! Вы валите на завтрак. А ты пойдём с нами побазарим". Омельчук продолжал стоять и моргать белёсыми ресницами, пока не получил затрещину, от которой его шапка покатилась по снегу. Он нагнулся за ней и тут же получил такого пенделя, что и сам оказался в снегу. Взвод злорадно наблюдал за этой милой сердцу картиной, оглядываясь по дороге к столовой. После завтрака Омельчук обнаружился в казарме пришивающим оторванные лычки обратно к погонам. Лицо его не несло видимых следов побоев, но передвигался он как-то кособочась и был невероятно тих. Теперь в столовую они ходили сами и без строя.
Дисциплина падала лавинообразно. Они дружно забили на работы. И бесцельно слонялись по территории и холодному помещению, служившему им казармой. Изо рта шёл пар, и находиться в нём без шинели было невозможно. Ромка пытался писать письма, но коченели пальцы, и он бросил это занятие, завалившись спать, не раздеваясь и укрывшись поверх одеяла шинелью. Лафа продолжалась недолго. На следующий день срочно вернулся злой Рахманов и быстро навёл порядок. Он накоротке переговорил с местными дедами, благо сам был дедушкой, и те обещали больше не вмешиваться в воспитательный процесс. А взводу устроил марш-бросок на двенадцать километров по глубокому снегу. И сам бежал вместе со всеми. Когда они в конце уже еле плелись, старший сержант был бодр и свеж. Ромка им искренне восхищался. И ведь тоже москвич!
