Его положили в санчасть! Ура! Прапорщик что-то напортачил, сшил неправильно. Врач разорвала свежий шов и сшила заново, но теперь рана плохо зарастает, и его оставили в санчасти под наблюдением. Он валяется в койке и может спать сколько влезет! Что он и делает первые двое суток, просыпаясь только на уколы и пожрать. Лафа! Он уже забыл, что так бывает. Еды вдоволь, тепло, спи сколько хочешь — не жизнь, а малина! Каждое утро его осматривает Александра Дмитриевна и каждый раз морщится. Видно, процесс заживления идёт не так быстро, как ей хотелось бы. Она ещё обронила, что рана нагнивает. Но ему глубоко плевать на эту рану, пусть не зарастает подольше, лишь бы каждый день видеть это милое лицо, эту густую, тяжёлую копну волос цвета спелой ржи… Когда она его осматривает, он безнаказанно смотрит ей прямо в глаза. Она это чувствует и хмурится ещё больше. Но он, неведомо почему, знает, что на самом деле ей это приятно. "Александра, Александра, этот город наш с тобою…" — какое красивое имя! Раньше ему нравилось имя Екатерина, до этого Лайма, ещё раньше Людмила, а ещё раньше Света, Лена, Галя и, наверное, ещё какие-то, он уже не помнит… А вот сейчас Александра Дмитриевна — какое красивое сочетание, словно из пьесы Островского или Чехова. Он так и представляет её в белом воздушном платье, в белой кружевной шляпке и с белым же невесомым зонтиком от солнца. Тёплый летний день, они в лодке, он гребёт, она заливисто смеётся, обнажая ровные белые зубы. Неподалёку играет духовой оркестр, а на берегу гуляют красиво одетые пары — дамы в длинных платьях, мужчины в светлых летних костюмах или в белой офицерской форме. Офицерской… У неё же муж офицер, уже целый майор… Он неохотно вынырнул из мечты, как из мимолётного сна. Ишь, о чём мечтать вознамерился, существо бесправное! Там, в батарее, у него не возникло бы даже такого позыва. Там он животное и чувствует себя животным, и вокруг все животные. Они — стадо скотины. И полностью зависят от пастухов. И дистанция между ними примерно такая же. И это впиталось в плоть и кровь. Сознание приняло эту’ метаморфозу и сжилось с ней. Это необходимый элемент выживания — все чувства уснули, как деревья до весны. Но стоило попасть в полугражданскую обстановку — словно оттепель наступила, защебетали птахи и соки побежали внутри дерева… Однако это чувство обманчиво и опасно, ведь зима только наступила и до весны ещё очень и очень далеко. Неизбежно снова ударят морозы, и замёрзнут соки, и попадают с веток застывшие пернатые тельца. Но он не может ничего с собой поделать и продолжает неприлично и даже нагло смотреть ей прямо в глаза. И она уже смущается и отводит взгляд, забывая, что перед ней просто солдатик, которых её муж пачками ест на обед. И он забывает, где он и кто он. В нём просыпается молодой самец, которого могучий инстинкт заставляет забыть об опасности и толкает на безрассудство!
Это случилось на четвёртый или пятый день. Было утро. Прапорщик уехал в город за медикаментами. Она осмотрела всех больных, а он, случайно или нет, оказался последним. И они одни в процедурной. Рана осмотрена и промыта и нужно уходить, но он продолжает смотреть на неё не отрываясь. Она старше на восемь лет, но он гораздо опытнее в сердечных делах и чувствует, что она растеряна и… И что-то ещё, очень важное… Но не время и не место для рассуждений. За все дни он не сказал ей ни слова. Вот и сейчас молча проводит рукой по её щеке, наклоняется и целует в безвольно раскрывшиеся губы. Она совсем девочка, несмотря на то что пять лет замужем и уже мама кудрявого ангелочка. Она не понимает, что с ней. Кровь ударила в голову, молоточками стучит в висках, она задыхается, но не может сомкнуть губы и оттолкнуть его… Да он и не прижимается. Он по-прежнему на расстоянии. Вот только легонько гладит её по щеке, по шее, по волосам… И целует в губы… И нет сил сопротивляться… А потом он закрыл дверь на ключ изнутри, мягко, но уверенно повалил её на кушетку и, не раздеваясь сам и не раздевая её, а лишь слегка оттянув уже мокрые трусики в сторону, сильно вошёл в неё… Дальше она смутно помнит, что кусала его руки, чтобы не закричать, а потом и вовсе ничего не помнит… Сознание вернулось к ней, когда он уже протирал влажной тряпкой пол, удаляя последствия их бурной страсти. И судя по тому что он протёр практически всю перевязочную, последствий было чрезвычайно много и они окропили весь пол. Сам Ромка запомнил всё. Но главное, что он запомнил — это такую силу влечения, такой могучий позыв обладания ею, что прерваться было невозможно, появись в процедурной хоть муж, хоть командир части вместе с замполитом, хоть даже сам сатана с рогами и хвостом… Поцеловав её на прощание, он тихонько открыл дверь кабинета и вышел, так и не произнеся ни слова. Наследующий день во время осмотра она была поражена — ещё вчера кровоточащая, упорно не желавшая затягиваться рана сменилась уверенным плотным рубцом, словно прошёл месяц…
