– Тут как-то сам собой возникает один нюанс, – возвращала его к прифронтовой реальности уже окончательно оголившая свои грудяшки и бедра Римма. И до чего же по-девчоночьи озорно улыбается при этом! – Как медик, я спокойно воспринимаю голое тело своих пациентов мужского пола, а значит, вообще мужчин, а вот раздеваться перед ними стесняюсь.
Вода в этом августовском морском затоне была по-парному теплой и на удивление прозрачной. Сделав несколько шагов по жалящему своей кремневой остротой дну, Гродов с удивлением обнаружил, что женщина стоит на подводной каменной плите, отшлифованной волнами и покрытой скользкими водорослями. И что ведут на эту плиту, словно на эшафот, три неровные, самой природой сработанные ступени.
– Не нужно больше слов, – положила руки ему на плечи, а затем, по мере того как мужчина поднимался и приближался к ней, плавно опускала их до уровня бедер. – Только, ради бога, не нужно слов…
– Потому что никакие слова никакого смысла на этой плахе уже не имеют, – так и не мог потом вспомнить Дмитрий, произнес ли он эти слова мысленно, или, вопреки запрету, вслух.
Зато хорошо помнит, как нежно обволакивала его женщина теплыми изгибами рук, крепкими икрами ног и пьянящими путами губ.
…И длилось это столь же долго, сколь и мгновенно…
Потом они еще какое-то время лежали на воде вверх лицами, держась за руки и подставляя свои оголенные тела пока еще несмелому, едва-едва проклевывающемуся лунному сиянию.
– Понимаю, что на войне ни загадывать, ни обещать ничего нельзя, – произнесла Римма, когда, понежившись под лунным светом, они неспешно поплыли к берегу. – Но ведь я ничего особого от тебя и не требую.
– Обещаю, – прервал ее объяснение Гродов. – Не клятвенно, однако обещаю.
– Но ведь ты еще не знаешь, о чем я тебя стану просить.
– Чтобы эта встреча наша не оказалась последней или прощальной.
– Согласна, об этом тоже стоило попросить. Хотя на самом деле хочется, чтобы ты пообещал: если нам суждено будет пережить эту войну, ты обязательно разыщешь меня и привезешь сюда, на это сакральное место, на эту жертвенную, как я называю ее, плиту. Независимо от того, как сложится наша жизнь, будем ли мы женатыми или холостыми, ты разыщешь, привезешь меня сюда, и мы повторим все то, что только что сотворяли в этой заводи. Могу я позволить себе такую прихоть?
– Как минимум постараюсь выжить, – ответил Гродов. – А если уж выживу, то первое, что сделаю, – это разыщу тебя в одном из госпиталей, а дальше – все по твоему завету.
– Ты сказала, что за германским офицером Гербертом Рольфом приезжал какой-то наш офицер из штаба, который и увез его. Не можешь вспомнить, кто был этот офицер? – По крутой извилистой тропе Римма поднималась вслед за Гродовым, и он то и дело подстраховывал ее, подавая руку или поддерживая за локоть.
– И не имеет смысла вспоминать. Он стал всего лишь гонцом, имени которого ты не знаешь. Зато тебе известен человек, который послал его. Это полковник Бекетов.
– Как я и предполагал. Потом он вызывал тебя в контрразведку?
– Нет, приезжал сюда. Мы с ним долго беседовали. Он-то и рассказал о тебе. Причем я заметила, что полковник увлечен твоим образом, словно мальчишка – фронтовым киногероем.
– Возможно, на самом деле в его беседах проявлялось увлечение тобой.
Римма осуждающе взглянула на комбата, а затем, тут же сменив гнев на милость, взяла его под руку и буквально повисла на нем.
– Наконец-то один специфический мужской недостаток в тебе определился – страстная ревность. Полковник действительно проявлял интерес ко мне, но совершенно по иному поводу. Ты, наверное, слышал, что в свое время Бекетов служил на востоке страны?
– В любом случае, о полковнике мне известно намного меньше, нежели полковнику обо мне.
– Так вот, мой отец, полковник Верников, был одним из первых его командиров. Но, даже когда Бекетов вышел из-под его подчинения, отец, используя свои старые армейские связи, еще несколько раз помогал ему в каких-то сложных житейских ситуациях. К тому же первой женой Бекетова была наша родственница, которая, к сожалению, умерла при родах.
– Я всегда предполагал, что мир тесен, однако не знал, что настолько… И как сложилась судьба вашего отца, полковника Верникова?
– Единственное, что Бекетову не импонировало в моем отце, – это старая офицерская щепетильность, «унтер-офицерская», как он утверждал, выправка и верность еще тем, царско-офицерским, традициям, при которых никаких «бать» и отцов-командиров быть не должно, есть офицеры и низшие чины. Все должны знать свое место. Да вот беда: оказалось, что эти качества не нравились не только Бекетову, но и некоторым другим офицерам, иначе отцу не пришлось бы несколько лет служить на генеральских должностях, оставаясь при этом в полковниках.
– В тридцатых он был арестован?
