– А может… и к лучшему! – твёрдо сказала Анна. – Ты взрослый, сынок, чтоб это знать. Время пришло – все тайны наружу!
Рассказ Анны, прерываемый глухими, сдержанными вздохами, проявился из глубины мрачных и тревожных лет.
Дом – фахверк, крепкий и светлый, выделялся на фоне других приземистых фермерских строений. Его высокие потолки и узкие окна создавали иллюзию замка. Снаружи дом красовался резьбой, деревянными фигурками и росписями.
С детства, как и все девочки здешних мест, поражённые роскошью великолепных замков Хоэншвангау и Нойшванштайн, Марта считала себя принцессой, а своё жилище дворцом.
Комнаты, пропитанные ароматами фруктового варенья, тмина, свежей выпечки и сладостей, в изобилии приготовляемых работниками фермы, ещё хранили яркие воспоминания юности.
А теперь Марта умирала. Все заканчивалось не как в сказке. Будто засушенный прозрачный цветок, прежде яркий и благоухающий, хозяйка дома, измученным лицом слившись с белоснежной подушкой, жадно ловила из высоких окон осколки света.
Марта тяжело закашлялась.
– Мамочка, что? Тебе плохо? – Анна птичкой впорхнула в комнату и обняла лежавшую на кровати худую женщину.
– Ничего, ничего, милая, – Марта дрожащей рукой погладила светлые кудри дочери. – Я вот подумала… Конечно, Гельмут тебе не пара – работяга, грубый мужлан. Но как на ферме-то без мужчины? Мне недолго осталось. А вы с Барбарой… Она ведь совсем дитя.
– Не волнуйся, мамочка! Я же сильная. Уроками буду зарабатывать и о сестричке позабочусь.
– Анна, то, что я тебе дала, получше спрячь и никому, слышишь, никому… У меня ещё кое-что было. Я после смерти отца продала, до войны. Тогда в Мюнхене евреи-ювелиры жили, они в этом толк знали. Да где они теперь?.. – Марта, вздохнув, подняла глаза к потолку.
Впервые Гельмут появился в их доме, когда Карл привел плотников ремонтировать крышу. Тогда война уже забрала большинство молодых мужчин, и тридцатилетний Гельмут на фоне стариков казался рыцарем из соседнего замка. Для армии он не подходил. Врождённая хромота спасла его от участи тех немцев, что засеяли своими костями военные дороги. Руки у Гельмута были крепкими, а румяное круглое лицо светилось здоровьем и лукавством. Работал он в четырёх километрах от Швангау, в Фюссене на строительстве коровников.
Марта, узнав о коровниках, съязвила:
– Германии теперь нужны молочные реки, чтобы отмыться от чёрной крови нацизма. Мы ведь все прокляты – все, кто был с ними, и кто жил в наше время и тихо позволил прорасти этой заразе.
Гельмут промолчал, зная, что хозяйка тяжело больна. А её дочка, Анна, ему сразу приглянулась: миловидная, шустрая, весёлая. Гельмут по-хозяйски обхватил взглядом просторный дом, прошёлся по саду и всё для себя решил.
Они поженились за месяц до кончины Марты.
Как те супружеские пары, брак которых не благославлён любовью и даже не согрет общей духовностью, Анна с Гельмутом обсуждали лишь хозяйственные дела. Гельмут сразу почувствовал себя главным и каждый день, обходя поля фермы, важно отдавал распоряжения. Ковыляя утиной походкой и раздуваясь от важности, он нарочито гордо выпячивал круглый живот.
Неугомонная Барбара, которая, часто танцуя, постоянно крутилась под ногами, раздражала Гельмута. После смерти матери, семилетняя девочка ещё больше привязалась к Анне, и Гельмут ворчал, что жена слишком много времени проводит с сестрой. Он и Карлу несколько раз высказывал замечания по делам на ферме.
Карл, огромного роста, неуклюжий, как медведь, в свои шестьдесят выглядел намного старше. Его доброе, в мягких морщинах лицо и спокойный взгляд синих глаз согревали уверенностью и надежностью. В деревне болтали, что Карл был влюблён в Марту, бывшую хозяйку, потому и не женился, а работал в семье Марты, чтобы быть недалеко от неё.
На претензии Гельмута, Карл иронично заметил:
– В этом доме вековая история: женщины остаются, а мужчины часто меняются, быстро умирают.
Летом сорок четвертого американцы и англичане почти каждый день бомбили Мюнхен. От аккуратного светлого города остались лишь чёрные рёбра домов. Толпы беженцев искали приют в ближайших деревнях. Многие, в надежде покинуть Германию, стремились к австрийской границе. Сотни бездомных людей грязными потоками растекались по немецким дорогам. Вереницы серых от пыли женщин, детей и стариков с набитыми скарбом тележками уныло тащились мимо сверкавших изумрудной зеленью альпийских гор и резных башен старинных замков.
Однажды Гельмут привёл в дом двух беженок. Он встретил их по дороге на Фюссен. Пожилая женщина была больна и не могла идти, и её дочка, девушка лет восемнадцати, крупная, рыжеволосая, умоляла на несколько дней пустить их в дом. Анна поселила женщин в одной из комнат.
На следующий день Моника, так звали девушку, в благодарность перемыла в доме все полы и до блеска начистила посуду. Её матери становилось хуже. К вечеру позвали врача, а к утру женщина умерла. Моника, обещая помогать по хозяйству, попросилась у Анны остаться ещё на неделю, чтобы посещать могилу матери.