Убийство Бедома оставалось единственным тёмным пятном на всей этой идиллии. В кулуарах консорциуму дали понять, что в данный момент повторение таких фактов нежелательно. Придётся кое в чём уступить шофёрам. Господин Лепин ещё не забыл похорон в Аэрну несколько дней тому назад, на которые собрались согни тысяч трудящихся. Он ни за что на свете не хотел, чтобы подобные похороны повторились в Париже, а что же делать, когда тело лежит в морге? Запретить похороны — ещё хуже.
Во время заседания парламента Стег ответил Вилльму:
— Правительство считает, что оно должно выступить в роли примирителя, а в случае необходимости — как арбитр.
Шофёры бастовали целых четыре месяца, прежде чем правительство заговорило с ними в таком тоне.
— Префекту Сены были даны соответствующие распоряжения, — добавляет Стег, — чтобы довести до сведения консорциума о том, что шофёры внесли предложение об арбитраже. Консорциум автомобилей ответил, что он не может принять это предложение, и правительству оставалось действовать только убеждением.
Но правительство приняло проект резолюции и решило вмешаться в это дело, как только палата выразит такое желание. И палата поспешила выразить такое желание.
Пока что Лепин велел перенести тело Бедома из морга в Леваллуа. Это значило — не допустить, чтобы похороны были использованы рабочими. В тот же день палата поставила на голосование добавочные ассигнования полиции. Депутаты-социалисты, за исключением одного только Вайяна, голосовали за кредиты правительству, которое, понятно, могло действовать лишь силой убеждения!
Двадцать восьмого, в день похорон Бедома, на улицах Леваллуа было двадцать пять тысяч рабочих. Виктор, бледный как полотно, смотрел в окна своей комнаты на красные знамёна и на кортеж. Он не мог отойти от Жаннетты, она слегла в тот вечер, после событий около кафе «Барер», и теперь стонала в жару. Он видел далеко, сколько хватало глаз, море рабочих кепок, сдерживаемое домами. Среди него двигался катафалк, заваленный венками белой сирени. Жаннетта стонала.
Жёны забастовщиков шли все вместе и в первом ряду несли огромный венок, перехваченный лентой, красной, как кровь убитого. Они оделись в лучшее, что у них было, чтобы почтить память усопшего. На них были большие шляпы с перьями, высокие и величественные, — такие тогда были в моде. На них были тёмные платья, чёрные или синие, длинные и широкие книзу. Тем, которые несли венок, приходилось, чтобы свободнее было идти, одной рукой подбирать юбку. Их длинные жакетки или пальто были схвачены в талии. Многие женщины плакали. Виктор увидел идущих за гробом представителей профсоюза и социалистической партии. Был тут и Вайян, — тот, что не согласился давать деньги полиции. На Фиансетте был крахмальный воротничок и белый галстук. Толстый Гиншар, оправившийся после ранения, надел широкий чёрный галстук «лавальер», закрывавший всю рубашку.
— Виктор!
Он обернулся: на кровати Жаннетта, отбросив простыни, откинувшись на изжёванных подушках, в отчаянье глядела на свои ноги, по которым стекала кровь вперемежку с какими-то кровавыми кусками. Виктор не сразу понял. Потом, как будто ему нужно было видеть, чтобы убедиться, он подошёл к кровати и поднял рубашку. Да, она истекала кровью. Он заплакал.
На следующий день консорциум через господина де Сед-де Лиеу довёл до сведения сотрудника «Тан», что он отклоняет арбитраж правительства. «Убеждение» не подействовало.
Господин Марсель Габер, муниципальный советник Парижа, боялся, что ласковые речи господина Стега так и останутся одними речами и что полиция не будет усилена. Он говорил о своих сомнениях в муниципалитете с господином Лепином, и тот его успокоил. Полиция будет усилена. Деньжата уже в кармане. А пока что следовало завоевать общественное доверие. Покушение в Шантильи произошло 25-го. И уже 29-го, через четыре дня, комиссар Ломени получил телеграмму с извещением о том, где найти одного из бандитов, участвовавшего в покушении. Эти необычайные темпы слишком были на руку определённым политическим кругам, чтобы они могли кого-нибудь удивить. Это было лишним доказательством того, что шайка действует с разрешения полиции. В этих бунтовщиках, рисковавших головой, было своего рода геройство, но в их тени прятались Лепин и Гишар и наживались на этой игре.
Катерина как потерянная бродила по Берку. Она не пускала к себе даже тех немногих людей, которых она там знала. Смерть маленького племянника Мелани привела её в какое-то бешенство. Около неё играли дети, и это её раздражало. Она обратила внимание на молодого человека в сером пальто и жокейской каскетке. Он нёс чемодан и свёрток и, казалось, не знал куда идти. Где она его видела? Какое-то смутное воспоминание об окраине города и весенних цветах… Вдруг он тоже заметил её, как будто заколебался, — он, очевидно, знал её. Она инстинктивно направилась к нему. Он смущённо улыбнулся. Это был почти ещё мальчик, довольно бедно одетый. Как только они заговорили, она узнала его: это он держал её за руку в Роменвиле, у сотрудников «Анархии».
