— Если я не ошибаюсь, — сказал он, — это вам стало дурно, в прошлом году…
Она кивнула головой. Ей хотелось взять у него пакет, слишком тяжёлый для него. Несчастный, больной ребёнок. Он не выпускал его из рук и тут же:
— Знаете, я должен вас предупредить: лучше, чтобы нас не видели вместе на улице. Меня ищут…
— Пойдёмте ко мне?
Он колебался. Пойти или нет? Может быть, она не поняла его. Он сказал тихо:
— По делу в Шантильи.
Катерине это было безразлично, и они направились к вилле Безедье. Мелани уже ушла. Вот каким образом случилось, что Катерина приютила у себя «человека с винтовкой», того самого страшного Суди, печального ребёнка, не знавшего, куда положить свой тяжёлый пакет, перед тем как отправиться на розыски друга, к которому он шёл.
— Да, в Париже я чувствовал, что за мной следят. После той истории. Ничего определённого. Но я всё время встречал одних и тех же людей. Я стал нервничать и телеграфировал одному железнодорожнику, Бараю. Приятель. Его выкинули со службы во время забастовки тысяча девятьсот десятого года. Верный человек. Он не выдаст товарища. Я только что приехал…
Нашлись консервы. Они закусили. Она расспрашивала его, как дела «Анархии». Он говорил слегка насмешливо. Скольких уже посадили! И самое смешное то, что всё людей, не имеющих никакого отношения к делу. Он безгранично восхищался другими, настоящими. Кто они, сколько их — об этом он умалчивал. Но всё-таки он гордился тем, что играл какую-то роль в Шантильи. Что он теперь будет делать? Да ничего, пускай о нём забудут. У него есть немножко денег, он проберётся в Бельгию. И даже если его схватят — небольшая потеря. Выжатый лимон. Недолго ему осталось жить.
— Это слова, — сказала Катерина. — Доктора меня приговорили, а я вот не умерла.
— Ну, если меня приговорят…
И он сделал жест, словно провёл ножом по горлу. Суди подмигнул Катерине и рассмеялся. Мальчик немножко хвастался. Когда они поели, они разговорились о прошлом, о Либертаде. О тысяче вещей. О любви. Как обычно, началось со скептических разговоров о половом воспитании. Потом Суди рассказал свою историю. Он знает, что такое любовь. Они прожили вместе два года. Она бросила его. Пошла по рукам. Через год он встречает её. Она — нарядная, намазанная, изумительная. Такая же, как прежде, и всё-таки другая. Он взял её к себе на несколько дней. Она исчезла, а у него оказался сифилис. Любовь…
Кто-то стучал в дверь. Кто это, в такой час? Катерина быстро толкнула Суди, с пакетом и чемоданом, в заднюю комнату. Потом открыла. Позади комиссара Берка стоял несомненно полицейский в штатском. И симпатичный господин Безедье.
Видели, что к ней вошёл человек… Ну и что же? Сейчас как раз кого-то ищут, и мадемуазель Симонидзе была бы очень любезна… Нет. Она отвечала сухо, она у себя дома, никто не имеет права. Штатский толкнул её плечом, сопротивление было бесполезно. Они осмотрели комнату и немедленно направились туда, где находился он.
Катерина ясно чувствовала, что она должна что-то сказать:
— Ваше поведение недопустимо, покажите мне ордер…
Господин Безедье, потрясая кулаком, что-то бормотал. Полицию несомненно вызвал он. Но легавый уже открыл дверь в другую комнату: там никого не было. Суди бежал через открытое окно. Полицейские ретировались, извиняясь, но не вполне успокоенные. Безедье был вне себя:
— Я вас уверяю, господин комиссар…
На следующее утро, в субботу, у входа в домик железнодорожника Барая «человек с винтовкой» попал в западню: операцию проводил сам Жуэн с комиссаром по особым делам, Эскандом. Его арестовали на вокзале.
К досье Симонидзе (Катерины) прибавился ещё один параграф. Но пришить её к этому делу было трудно. Суди заявил, что он прямо с вокзала отправился к железнодорожнику.
На следующий день газетная заметка о самоубийстве Пьера де Сабран прошла среди подробностей этого сенсационного ареста совсем незамеченной.
Вечером того же дня военная процессия в Париже была проведена с особым блеском. Согласно последним распоряжениям маршрут не был опубликован. Около десяти часов процессия прошла перед биржей труда. Демонстрация силы. Кругом было изрядное количество полицейских в штатском. Когда грянула «Марсельеза», из окон первых этажей начали что-то кричать, нельзя даже было разобрать, что именно. Но военные повернули прямо к бирже труда, в окна полетели камни, махали палками, потрясали кулаками. У биржи почти никого не было. Двое рабочих, стоявших в дверях, буквально были растерзаны толпой, патриотами в трансе. Это славное сражение шло под звуки «Лотарингского марша» и под крики «Да здравствует Пуанкаре! Да здравствует Франция!»
Это был реванш за Бельвиль. Подполковник Меркюро торжествовал.
Его свояченица в это время продолжала спокойно жить в Берке. Несмотря на господина Безедье, вечно что-то ворчавшего, когда она проходила мимо, несмотря на его жену, всячески старавшуюся её уколоть по мелочам. Мелани злилась:
— Мадемуазель слишком добра. Если б я была на вашем месте…
