Она уехала в Лондон. Поселилась в небольшой гостинице в Сохо 29. Там она прожила до зимы. Жизнь текла всё такая же кровавая и хаотичная, но в чужой для неё стране все события окрашивались по-другому. В одной из улиц, выходящих на Тотенхем-Корт-Род, находился отель-ресторан, где обедали люди общества и люди искусства. Нечто вроде интернационального аквариума, с пальмами и серебряными вазами. Кузина мисс Бакстон как-то раз привела Катерину туда, и Катерина стала часто там бывать с молодым художником, который заговорил с ней на улице, потому что принял её за француженку.
Гарри Литтон был очень хорош собой, в стиле Кембриджа. Его видом спорта была гребля. Он выигрывал ежегодный матч на Темзе. Они целовались в кино. Наступило лето. Он возил Катерину на субботу и воскресенье к друзьям на дачу. Гарри был для Катерины удобным разрешением некоторой проблемы. Она смотрела на своего глуповатого красавца и думала: «Любовь…»
Этот период своей жизни она посвятила чтению. Пока Гарри рисовал или грёб, она читала. Она проводила в библиотеке целые дни. Она изучала историю рабочего движения. Разговаривая в Париже с Виктором, она, бывало, стыдилась своего невежества. Рабочие так много знают, они упоминают о стольких вещах, имеющих отношение к истории их класса и неизвестных тем, кто получил исключительно буржуазное воспитание.
Лондон полон воспоминаний, не только воспоминаний о кровавой истории его королей, о празднествах, но и о жизни тех, кто там скрывался. И эти воспоминания, никем не оживляемые, ожидали там Катерину, их чары были сильнее тумана. Лондон — город политических эмигрантов. Их тени в Ковент-Гардене, в Ист-Энде, полном евреев и романтики, строем проходили перед ней, переливчатые, как муар. Все те, кто бежал из Парижа и от господина Тьера, казалось ей, ещё бродили здесь, вокруг. Она искала следы маленькой Лауры, умершей прошлую зиму. Вот каким образом она услышала голос Маркса.
Есть книги, которыми замыкается некий мир. Они — конечная точка, их оставляешь и идёшь дальше. Есть другие книги, книги — двери нашей собственной страны. Почему эту роль для Катерины сыграло именно «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»? Для этого нужно было бы знать, о чём она думала в своей комнатке в Сохо, где её будили в восемь часов утра и приносили кувшин горячей воды.
Итак, именно в Лондоне, куда такая же девушка, как она, тоже русская, привозила во времена Коммуны Марксу вести от восставших (красивая девушка, у которой были там, у царей, богатые родные), именно в Лондоне, Катерина по-настоящему стала сомневаться в анархизме. Вся история последнего года, наконец, прояснялась для неё. Через грузин-эмигрантов она познакомилась с английскими социалистами, она встречала русских из социалистической рабочей партии. В сентябре, пока Гарри был в Ирландии у богатой тётки, она поехала в Чёрную Страну: в смрадном от шахт воздухе Уэльса она увидела суровых мужчин и женщин, о существовании которых она никогда не подозревала. Она увидела самую бездну нищеты. Истощение после последней забастовки было явственно заметно, как недуг на лице ребёнка. В этом районе, где каждый год с каторжного труда шахтёров взимаются не только прибыль компаний, но и миллионы, идущие владельцам земель (среди которых — несколько членов королевской семьи), в этом районе смертность была чудовищно велика: была и есть. Катерина спускалась в шахты с лидерами тред-юнионов. Она ходила с митинга на митинг. Здесь, как нигде, она возвращалась к первоначальному уроку, к Клюзу. Везде рабочий походил на того большого ребёнка, погибшего в Клюзе у неё на глазах.
А в это время по всей Европе проносилось эхо убийств на Балканах. От войны к войне, огонь, как будто временно утихавший, возрождался с ненасытной яростью. Вселенную лихорадило; температура резко поднималась, потом спадала, нет, это ещё не тиф, которого опасались. Жорис де Хутен, проездом в Лондоне, по делам, зашёл к мадемуазель Симонидзе.
Ей не хотелось с ним встречаться, у неё были кое-какие сомнения относительно него и его отношений с Лепином. Но в конце концов поскольку она в Англии! И потом — Гарри ей немножко надоел. Она была рада провести вечер без него.
Жорис знал ресторанчик возле Тотенхем-Корт-Род, ему казалось, что это изысканнейшее место, и он бы ни за что не согласился обедать в другом ресторане. Они едва успели сесть, как с соседнего столика протянулись руки: два француза, друзья Жориса.
