Старые клиенты Брюнеля, знавшие, что он ростовщик (скандал в этом смысле не открыл им ничего нового), относились к нему по-прежнему, — карьера его пострадала только в Париже. Кстати, граф д’Эвре говорил: «Я человек широких взглядов, я могу пообедать даже с моим портным». На самом же деле, посланный в Англию с некоторой миссией, он был очень рад, когда встретил там Брюнеля, облегчавшего ему материальную сторону важного для него предприятия. Если б вы знали, как в Лондоне дорога жизнь! И потом — как эти англичане живут! Брюнель тоже, казалось, приехал в Лондон с какой-то миссией. Он немножко изменил свою фамилию. Теперь его звали Брюнелли. Впрочем, это была его настоящая фамилия: он был уроженец Ниццы.
В результате обед получился скучноватый, оттого что эти господа всё время говорили о бирже и нефти, о курсе бумаг, о делах Манташева и так далее. Близость войны их волновала не меньше Кер-Гарди или Тома Манна.
Брюнелли попросил у мадемуазель Симонидзе разрешения нанести ей визит. Конечно, это был подозрительный субъект и не очень достойный, но он был весел и непохож на Гарри. И потом — он ничего не уважал, и его цинизм часто совпадал с точкой зрения Катерины. В октябре и ноябре они провели вместе несколько вечеров. Они встречались в кафе «Ройял», обедали на Лестер-сквере, бывали в мюзик-холле и даже в рано закрывавшихся кабаках псевдо-Монмартра. Они говорили на политические темы, и Брюнелли утверждал, что он обожает запивать социализм шампанским.
Катерина презирала его, и эти вечера странно отличались от её обычных занятий и среды. Но что-то в ней этого требовало, какое-то противоречие. Она не отделалась от тех вещей, которые нравились её матери и отцу, владельцу нефтяных источников в Баку. Она иногда упрекала себя за то, что она, в декольтированном платье, сидит рядом с этим бандитом в смокинге где-нибудь в ложе на Пикадилли. Перед глазами вставала южная часть Лондона, дальше за Темзой, где Катерина была только сегодня утром. Но — что делать? Она одновременно ненавидела и любила роскошь. Бывали вечера, когда ей хотелось позабыть о нищете. Её социализм ещё немножко линял.
И потом она бросалась на что угодно, лишь бы отвлечься от глубоко засевшей в ней мысли, в которой она сама себе не признавалась. В конце концов не было большой разницы между страстью, с какою она накидывалась на ученье, и безумием этих вечеров. Ей было всё равно с тех пор, как ничто не связывало её больше с Виктором.
Но всё-таки какой-то инстинкт не позволял ей сойтись с ухаживавшим за ней Брюнелли. Он становился всё настойчивее. Иногда она спрашивала себя — почему бы ей не согласиться? Но у неё был Гарри Литтон… Это уберегло её от ошибки: просто-напросто она достаточно целовалась с Гарри. Брюнелли в половине ноября уезжал в Швейцарию. Он всё время уговаривал Катерину поехать с ним, она будет в Базеле как раз во время международного конгресса социалистов.
Эта перспектива прельщала Катерину, но она не хотела ехать туда с Брюнелли.
Брюнелли как-то случайно, вечером, — может быть, он слегка выпил, — заговорил о своей жене. Его внезапно охватило глубокое, острое волнение. Может быть, он не такой уж безнадёжно плохой человек? Катерина с любопытством наблюдала за этим новым для неё Брюнелли. Она уже слыхала о Диане, ей даже как-то раз, если вы помните, пришлось её защищать против Дегут-Валеза, и вот вдруг она видит её в ином, странном освещении. Брюнелли любил её, но как-то чудно. Этот странный и циничный человек, охотно деливший Диану с Виснером, никак не мог оправиться после окончательной разлуки с женой, понимавшей в делах больше него. В настоящий момент она была в Египте.
Когда Катерина открыла это слабое место Брюнелли, она почувствовала себя ближе к нему.
Потом пришло письмо от Виктора, и Катерина сильно затосковала по Парижу. Всё чаще и чаще говорили о войне. Вчерашние союзники перегрызали друг другу горло на Балканах. Это было смешно, но когда дело шло о войне, Катерина неизменно думала о Викторе: Гарри Литтон был уж слишком глуп!
Когда Брюнелли совсем собрался уезжать, Катерина вдруг объявила ему:
— Знаете, я еду с вами. Но только до Парижа. На два дня — и обратно.
Он на мгновение подумал, что, значит, всё налажено, но она его ласково и решительно оттолкнула:
— Нет, дорогой мой, руки прочь!
— Знаете, — сказал он, — со мной этого никогда в жизни ещё не случалось.
— Что? Святая невинность!
— …чтобы меня так послали к чёрту!
— Ничего, это вам полезно.
Они приехали в ноябрьский Париж. Катерина поселилась в отеле, возле площади Звезды, под фамилией Кэтти Симон; за два дня с ней ничего не случится. Она известила Виктора. К своим она не собиралась.
