— Я одалживаю деньги только королям…
Сербский король Пётр зимою прибыл в Париж, и много членов посольства, а также военный атташе беспрестанно бывали на улице д’Оффемон. Все они в той или иной степени были причастны к убийству королевы Драги и её супруга 24. Кто-то из них сидел в дни их царствования в тюрьме. В каком-то каменном мешке, говорят. Диана немножко кокетничала с одним из секретарей посольства, которого звали Милан и как-то ещё, этакий гусар, очень красивый собой, с большими чёрными глазами. Будто бы именно он и выбросил королеву в окно. Он очень хорошо катался на коньках. Маргарита, Диана и он — все вместе пошли как-то на каток. Катаясь с ней вдвоём (он тщательно следил за тем, чтобы кататься с Дианой и Маргаритой по очереди), он объяснял Маргарите, что усопшие монархи были на самом деле преданны Германии. Она никак не могла запомнить, которые из них Обреновичи и которые Карагеоргиевичи. Милан настаивал на германофильстве предыдущих монархов и на позорном состоянии страны под каблуком укротительницы Драги Машины. Никакой свободы. Сербия была просто немецкой колонией. Сейчас Сербия либеральная страна. Дух Французской революции проник туда вместе с новым монархом, который учился в Париже. И Милан в честь Франции выписывал на льду восьмёрки.
— Сербское общество гораздо культурнее, чем думают, chère madame. Я уверен, что в Эксе (вы из Экса? Нет? Ах, из Тулона!) гораздо меньше читают новую литературу, чем в Белграде или в провинции, в хорошем сербском обществе. Бурже, Фаррера, и даже Франсиса Жаммса…
— Ах, даже Франсиса Жаммса?
— Именно.
Маргариту это растрогало, она как раз с ума сходила по Жаммсу. Он так прелестно пишет об осликах, у неё у самой был осёл, которого звали Ту-фу.
— Вы давно знаете мосье Виснера? — спросил её серб во время очередного тура. Маргарита познакомилась с ним у Дианы. — Он очень милый. Не правда ли? Такой весельчак. И какой делец!
На эту тему Милан мог говорить без конца. Наконец он как бы по секрету прибавил:
— Могу вам доверить, что мосье Виснер очень много сделал для укрепления французского влияния в Сербии, очень много. Имя Виснера дорого сердцу каждого серба, сердцу каждого сербского патриота…
— Почему? — спросила, может быть, необдуманно Маргарита. Милан, пред тем как ответить, сделал фигурную тройку. И Маргарита чуть было не упала.
— Chère madame, — сказал он наконец, — это принадлежит истории. Именно истории.
Гюи очень полюбил сербов: он начал собирать марки, и вдруг вся пустая сербская страница его альбома заполнилась марками всех размеров. Больше всего ему нравились марки с изображением убитого короля, которые ещё имели хождение в первые дни царствования Петра I, — только на голову свергнутого тирана ставили чёрную печать с сербским гербом.
Генерал Дорш прислал ему целую пачку марок французских колоний, очень интересных, с фисташковыми пейзажами в малиновых рамках и с шоколадными ягуарами на фоне индиго. Негры из Обоко, из Джибути, чиновники Мадагаскара, которых негры несут на спине, — всё это, и даже английский жираф из Ньяссы, напоминали Гюи кузена Брюера, который, бывало, рассказывал за столом, как в Сенегале, в Дакаре, если хочешь, чтобы тебя уважали, нужно при встрече с идущим по тротуару туземцем согнать его на мостовую хлыстом, а не то он начнёт хамить. Кузен Брюер — человек очень суровый, в пенсне и со скрипучим голосом. Орден Почётного легиона. Рассказывали, что на Мадагаскаре, куда он приехал администратором сразу по окончании кампании, он не раз разыгрывал из себя англичанина. Гюи, разглядывая тридцатипятисантимовую марку Мадагаскара, старался представить себе кузена Брюера на филанзане 25, с пенсне на носу.
Гюи послушно сидел и наклеивал марки — он нашёл в посылке генерала Дорша марку Сен-Пьера и Микелона, а у него этой марки как раз не было, — когда он услыхал — хлоп! — в холле будто разорвали хлопушку, как на рождестве, и выбежал из детской.
С галереи над холлом он увидел Жоржа, стоявшего, согнувшись, у рояля; дверь в конце холла открылась, и Диана, остановившись на пороге в кружевном чепце и в капоте, испуганно закричала:
— Господи! Что это, Жорж, кто стрелял?
А с другой стороны вошёл лакей, и никто не обращал внимания на Гюи, который, не выпуская из рук марку Сен-Пьера и Микелона, никем не замеченный, спустился по лестнице и подбежал к Жоржу.
На полу, на персидском ковре, между диванчиком и пуфом, лежал человек. Он упал на спину, и, подойдя ближе, Гюи увидел вокруг него огромную лужу крови. Жорж довольно бессмысленно смотрел на него. Человек на полу ещё держал в руке револьвер. Нельзя было хорошенько разобрать, стар он или молод: он выстрелил себе в голову, и всё лицо его было исковеркано, а из-под очень светлых волос вытекал мозг.
Гюи никогда не видел мёртвых. Ему не было страшно, но ужасно интересно. Он не забывал, что держит в руке марку Сен-Пьера и Микелона, и крепко зажал её между большим и указательным пальцами; тем не менее он заметил, что лежавшая на рояле риза из ситосского аббатства вся забрызгана кровью.
