– Нет, Осташков, что твой сын!.. Ребенок… Ну, поупрямился, его наказали – и кончено… Нет, Осташков, для нас, так называемых богатых людей, есть огорчения поглубже, которых ты никогда не испытывал и не испытаешь… Ты бедняк, но ты полный хозяин, полный господин в своем доме, никто тебе не смеет ни в чем противоречить, жена смотрит в глаза и поступает во всем согласно с твоей волей… Столкновений с людьми, с этими неблагодарными, вечно недовольными тварями, у тебя нет… Живешь ты скромно, тихо, как хочешь, как позволяют тебе твои средства, никому до тебя дела нет, никто тебя не осудит… А я… Я вечный мученик, вечный раб приличий, общественных условий… Я не могу жить так, как хочу, как того требует мое сердце, мои убеждения, мой взгляд на вещи… Я не принадлежу себе, я весь принадлежу людям… Тружусь, работаю, добываю… а для кого?… разве для себя?… Нет, я знаю, я наперед уверен, что все, что я скопил, – пойдет прахом… Про меня говорят, что у меня полторы тысячи душ, что я богат, но если бы кто знал, чего мне стоит это богатство… Каких усилий, каких трудов, какого кровавого пота стоит мне каждый рубль, который я получаю!.. И знают ли, поверят ли, что я едва свожу концы с концами?… Что я должен дрожать и рассчитывать над каждой копейкою?… Нет, этому никто не поверит… И что особенно ужасно: этому не поверят даже внутри собственной моей семьи, не поверит жена… Это ужасная, невыносимая мысль… Нет, Осташков, ты счастливец в сравнении со мной!.. Ты этого не понимаешь…
– Очень понимаю, батюшка, Николай Андреич… Как можно не понимать… Только одни разве бесчувственные люди не чувствуют ваших благодеяний… А я очень чувствую… Вот как перед Богом… – Осташков прослезился от искреннего сердца и поцеловал Паленова в плечо.
– Спасибо тебе, Осташков… Я знаю – ты добрый, благородный человек… Но только ты все-таки меня не понимаешь…
– Нет, Николай Андреич, понимаю, все ваши слова понимаю и к сердцу беру… Все чувствую, Николай Андреич, только выговорить не могу, потому что не учен…
– Да ты, может быть, чувствуешь ко мне сожаление, потому что ты добрый человек и видишь, что я страдаю… но понять меня ты все-таки не можешь, и именно потому, что не развит, не образован… Нет, Осташков, надобно, надобно, учиться…
– Да я уж так надумал, батюшка Николай Андреич, чтобы просить вашего неоставления… уж хочу попробовать, может, хоть немножко и пойму… уж как-нибудь, батюшка Николай Андреич хоть маненечко-то оболваньте…
– Оболваньте!.. Ах, ты смешной, Осташков… – сказал Паленов с улыбкою…
– Да право!.. Хоть бы крошечку-то… на человека был похож… – сказал Осташков в восторге от удовольствия, что рассеял тучи на мрачном челе своего благодетеля.
– Я думал о тебе и говорил с одним господином Карцевым… Ты его не знаешь?…
– Видать – видал… а знакомства у нас этакого нет, чтобы там милости его были ко мне… и в дому у них еще не бывал…
– Он человек умный и образованный. Я должен это сказать, хоть мы и спорим с ним постоянно. Правда, есть у него этакие стремления… бранит все… говорит иногда о таких вещах, о которых ему, по молодости лет, еще и рассуждать бы не следовало… Ну, да это – результат современного направления и бредней университетских профессоров. Впрочем что я говорю с тобою об этом… Ты этого не поймешь… Так вот я его просил о тебе: он там у себя в деревне учит грамоте своих мальчишек и даже девок крестьянских… И вообще он большой ревнитель просвещения… Он с радостию берется учить тебя… Так вот поезжай к нему – я тебе дам письмо. Сегодня ночуй у меня и завтра же утром отправляйся к нему…
– Оченно хорошо-с, батюшка Николай Андреич… Только что, если он меня теперь будет у себя останавливать: мне ведь в теперешнее время несподручно у них остаться… Тоже работишка в поле… Вот жнитво идет, а у меня и то с этими разъездами да хлопотами вся работа стала: одне-то бабы не успевают поправляться… А вот я бы убрался, да уж тогда…
– Ну, это как уж он там тебе скажет, он на зиму в Москву и Петербург сбирается…
– Так разве может работничка не пожалуют ли…
– Ну, ты обо всем этом переговори с ним… Вот я тебе сейчас напишу письмо к нему… Он живет тут недалеко от меня: всего верст пятнадцать.
– А уж вы, батюшка Николай Андреич, будьте отец и благодетель: малолетка моего не оставьте.
– Ну что же уж тут говорить об одном и том же десять раз… – отвечал Паленов с некоторым раздражением… – Ведь уж тебе сказано раз… Мальчик отдан на руки… чего ж тебе еще?…
– Слушаю, слушаю, батюшка… Я так только. Покорнейше вас благодарю за все ваши милости… Мы не стоим того, как вы об нас радеете…
