Паленов принялся сочинять письмо. Писание писем было страстью Паленова. В жизнь свою он никогда ни о чем, ни о каком ничтожном обстоятельстве не мог написать коротенькой записочки, о чем бы он ни писал, у него выходили длинные, плодовитые послания. Этою способностью Николай Андреевич очень дорожил и любил ее в себе. Писание писем – этот тяжелый и скучный труд для иных, доставляло Паленову особенное наслаждение, и потому корреспонденция его была огромная, велась им тщательно и аккуратно. Каждое послание записывалось им в особенную заведенную для того исходящую и занумеровывалось… Николай Андреевич иногда с внутренним самодовольствием, иногда с притворной жалобой рассказывал, сколько нумеров выходит у него в год, и в счастливый час эта цифра возрастала на языке его до таких громадных размеров, что ей позавидовала бы иная самая деятельная канцелярия.
В весьма короткое время Паленов испестрил целый лист почтовой бумаги, адресованный Карееву. Коснувшись пользы образования вообще, он нарисовал грустную картину человека неграмотного, отчужденного чрез незнание грамоты от всех интересов мыслящего мира, осужденного, по его словам, коснеть в сфере привычек и убеждений, давно отживших свой век, давно ненужных человечеству, лишенного возможности воспринимать новые взгляды и следить за веком и пр. в этом роде. Потом заметил, что положение неграмотного человека становится еще ужаснее, когда он принадлежит к сословию дворянскому, сословию всегда передовому в деле мысли и умственного развития… Вот я вам представляю, писал Паленов, субъекта подобного рода. Я наблюдал и изучал его в течение нескольких лет. Что бы могло выйти из него, если бы он в свое время получил настоящее и правильное образование? – За тем, увлекшись мыслию о том чудотворном действии, какое должно производить на людей образование, он нарисовал такую картину образованного Осташкова, из которой следовало заключить, что Никеша одарен от природы гениальными способностями, остановленными в своем развитии мраком невежества, в котором он прозябал. И кто же, кто этот несчастный, лишенный света образования! – восклицал Паленов. – Потомок самого древнейшего дворянского рода в нашей губернии, рода, который, как видно из рассмотренных мною документов, был в полной уже силе еще в 13-м столетии, рода, из которого исходили государственные люди и полководцы, мужи совета и брани, честь и краса нашей родины! И вам, может быть, предстоит поддержать жизнь этого увядающего дерева, помочь подняться на ноги этой павшей знаменитости… Я с своей стороны беру на свои руки юную отрасль, сына Осташкова, и намерен вести его самым широким путем образования… Но я забыл, что вы враг всех сословных различий и привилегий, и знатность рода Осташкова не тронет вас. В таком случае делайте для человека, осветите мрак его разумения. По моему мнению, это замечательный, необыкновенный фант, что человек, слишком в тридцать лет от рода начинает чувствовать жажду знания и решается начать ученье с азбуки. Я не без гордости скажу при этом: кто ж этот человек?… Дворянин! В каком сословии вращался этот человек, у которого возникла эта жажда знания? В дворянском!.. Помочь такому человеку, удовлетворить его жажду, просветить его, мне кажется, великое государственное дело, которым вы окажете незабвенную услугу отечеству и человечеству… Этого не в состоянии сделать какой-нибудь Рыбинский, который тратит свои силы на разврат и не помнит своих обязанностей, возложенных на него сословием, избравшим его в свои представители. Кстати, этот Осташков знает в подробности весь образ жизни Рыбинского; расспросите его когда-нибудь на досуге… Вы ужаснетесь и возмутитесь духом… Вы тогда окончательно поймете, что я восстаю против этого человека не по каким-либо личным расчетам, но только во имя правды и чести нашего сословия, сделавшего ошибку и пристыдившего себя его избранием. В заключение Паленов делал множество комплиментов самому Карееву и выражал надежду, что он понимает благородство стремлений и целей его, Паленова.
Кончивши письмо, которое очень понравилось ему самому, Николай Андреевич не мог удержаться, чтобы не прочитать его вслух Никеше… Тот слушал с возможным для него напряжением всей своей мыслительной способности, слушал, вздыхал и наконец пришел в совершенное умиление, заморгал глазами и прослезился. Когда Паленов кончил чтение, он, по своему обыкновению, приложился к его плечу и проговорил:
– Дай вам Бог здоровья, батюшка, и с детками вашими… Как стараетесь об нас… сколько изволили написать. И как это все… ах, Господи!..
– Что хорошо, Осташков?… – спросил Паленов, снисходительно улыбаясь…
– И… Да, кажется… ну, целый век сиди: половины… третьей доли не придумаешь, право, не придумаешь…
– Это, мой друг, все делает образование, учение…
– Уж истинно, что ученье надо большое… Как это!.. Господи!.. Сколько написали… Да ведь и в одну минуту… Удивленье!.. – Осташков с изумлением потрясал головой и разводил руками.
