– Да, скажите, какая сумасшедшая… Если бы не я, Бог знает, что бы было… Ах, бедная Юлия Васильевна… Нет, я сбегаю… Велю хоть, чтоб лошади приехали за ними…
– Да вот погодите… Приходит в себя… – заметили дамы в один голос.
Юлия Васильевна открыла глаза.
– Как вы себя чувствуете? – с участием спросил заседатель.
– Мне дурно… Что это такое со мной?… Я ничего не помню… – пролепетала Юлия Васильевна. – Душенька, проводите меня домой… – сказала она, обращаясь к письмоводительше.
– Пойдемте… Пойдемте… И я вас провожу… – сказала вдова.
– Merci, beaucoup merci…[22] – томно сказала Юлия Васильевна, пожимая руку последней.
– Позвольте и мне вам сопутствовать?… – спросил заседатель.
– Merci… – ответила Юлий Васильевна и ему, кидая на него благодарный взгляд.
– О помилуйте… – проговорил восхищенный этим взглядом заседатель… – Позвольте предложить вам руку… Вам, может быть, трудно идти… Вы так испуганы…
– Я, право, хорошенько не могу сообразить, что со мной было… – говорила Юлия Васильевна, опираясь на руку молодого человека. – Какая-то незнакомая женщина… сумасшедшая, должно быть…
– Конечно, сумасшедшая… – подтвердил заседатель. – Я насилу мог сладить с ней и оттащить от вас… А я довольно силен: пять пудов одной рукой поднимаю…
– Точно сумасшедшая-с, – вмешалась письмоводительша. – Мне муж сказывал даже, что у Павла Петровича была этакая сумасшедшая женщина… Представится ей что-нибудь и говорит сама не знает какие слова…
Письмоводительша надеялась этой хитрой выдумкой угодить Юлии Васильевне, но той было неприятно, что она упоминала Павла Петровича и тем будто растолковывала весь смысл происшествия.
– Где же теперь эта женщина? – спросила она.
– А я ее сшиб с ног и велел народу присмотреть за ней… Потом мы ее посадим в полицию и, расспросивши, отправим в сумасшедший дом.
– Что же вы будете расспрашивать сумасшедшую… Она сама не знает, что говорит…
– Полноте-ка, что вы… – заметила вдова. – Как вы будете распоряжаться крепостной девкой без помещика… Отправьте-ка ее лучше к Павлу Петровичу; он лучше сам знает, как распорядиться…
– Разумеется, всего лучше, – подтвердила Юлия Васильевна.
– Впрочем, я не знаю… Это не мое дело… Моя часть судебная… Это уж как хочет городничий с исправником. Я считаю себя счастливым только тем одним, что успел избавить вас от неприятности…
Юлия Васильевна молча поблагодарила заседателя взглядом, который зажег в нем всю кровь, и он со вздохом слегка прижал ее ручку к своему боку.
– Вы бы шли и сказали вашему мужу, – обратилась Юлия Васильевна к жене письмоводителя, – чтобы он сейчас взял и отправил эту женщину к Павлу Петровичу… Да под просмотром, чтобы она как не убежала… А то она, пожалуй, зарежет кого-нибудь…
– Слушаю-с… Так я сейчас пойду, скажу ему…
– Да, подите… И вы бы, Иван Николаич, потрудились – сказали там, чтобы ее сейчас же отправили к письмоводителю Павла Петровича, а он уж ее перешлет к нему… А то я, право, боюсь… бросилась на меня, может броситься и на другого…
– Да, это справедливо… Я сию минуту…
– Вот я уже и у дома… Очень вам благодарна…
Юлия Васильевна протянула руку заседателю. Он и письмоводительша поспешно отправились исполнять приказание Кострицкой.
– Я к вам завтра непременно приеду, добрая Настасья Львовна, – обратилась она к последней провожатой, остановясь у ворот своей квартиры. – А сегодня уж не зову вас к себе… Право, так перепугана… Страшно нездоровится… Сейчас лягу в постель…
– Ну, подите, подите… Бог с вами… Ну как не расстроиться… Долго ли и захворать… Порядочный испуг… До свидания. Так завтра жду…
– Непременно…
И приятельницы расстались.
Всходя по лестнице, Юлия Васильевна строго запретила Сашеньке рассказывать кому-нибудь в доме о том, что случилось. До сих пор Кострицкая умела притворяться и скрывать все, что было у нее на душе; но придя в свою комнату и оставшись одна, она вдруг зарыдала и бросилась в постель.
Не раскаяние, но стыд, досада, боязнь толков и пересудов терзали ее душу. Но слезами не поможешь: она начала думать, что ей делать, и ничего не придумала. Она решилась написать обо всем к Рыбинскому и послать это письмо с Афанасьей Ивановной.
