Этот мальчик был Николенька. Оставшись один, без всякого надзора, он пользовался полною свободою и целый день бродил по городу. Любопытство увлекло его и на бульвар, где он, впрочем, по робости, не осмелился идти по той дороге, где гуляли господа, а пробирался с толпой менее нарядного люда, по боковым аллеям. Он давно уже заметил сестру и узнал ее, несмотря на перемену наряда, но стоял в недоумении за деревом и посматривал на нарядную Сашеньку, не решаясь подойти к ней и заговорить в присутствии господ, с которыми она гуляла. После первого взрыва радости Саша услышала наконец сердитый голос Юлии Васильевны, которая должна была остановиться среди прогулки и служила предметом общего любопытства.
– Поди сюда… – строго сказала Юлия Васильевна, когда Саша наконец оглянулась на нее.
– Мамаша, это Николенька… – говорила Саша, идя к Юлии Васильевне и таща за собою брата, который не шел и упирался…
– Да поди же сюда… Оставь этого мальчика… Какой Николенька?…
– Братец Николенька… – отвечала Саша, не отпуская руку брата.
– Какой братец… Да поди же ты сюда ко мне… Ах, какая ты дурная девочка, непослушная… Я тебя любить не буду…
Сашенька послушалась, бросила руку брата и подошла к мамаше.
– Это братец Николенька… – оправдывалась она.
– Да кто бы ни был, как же можно, не спросясь, броситься бежать, по траве, прямо без дороги… Разве это можно!.. Разве это прилично?… Ты должна была сначала сказать мне, спроситься… Я бы его подозвала к себе… Мальчик, поди сюда…
Но Николенька дичился, не решался подойти и прятался за дерево.
Эта сцена привлекла общее внимание, как нарушение заведенного порядка прогулки из одного конца аллеи к другому и обратно с приличным развлечением приятными разговорами…
Некоторые знакомые дамы подошли к Юлии Васильевне, другие смотрели издали; на боковой дорожке около Николеньки тоже остановилась толпа простонародья, с улыбкой и участием следя за сценой оригинальной встречи брата с сестрой. Вдруг из этой последней толпы выскочила худая, бледная, но красивая женщина, перебежала газон, разделявший две аллеи, и встала перед Юлией Васильевной.
– А меня ты узнала ли? Я кто? – спросила она ее, злобно сверкая впалыми, окруженными черной тенью глазами.
Юлия Васильевна взглянула, невольно вскрикнула и отшатнулась от нее к стоявшим сзади дамам и кавалерам.
– А, узнала Парашку… Узнала, разлучница… Вот я опять пришла… Много ли завезли… Насильно замуж хотели выдать… Нет, за тысячу верст пришла… Убежала… мирским подаяньем питалась, а тебя нашла…
Юлия Васильевна, опомнившись от первого испуга и недоумения, хотела уйти… Оторопевшие, удивленные зрители не знали, что делать, и стояли в недоумении, но с любопытством…
– Врешь, не уйдешь… Теперь не уйдешь… – вскричала Параша, хватая ее за бурнус.
– Защитите… Боже мой!.. Сумасшедшая!.. – закричала в свою очередь Юлия Васильевна.
Один из кавалеров бросился на Парашу, стараясь вырвать из ее рук бурнус Юлии Васильевны.
– Сумасшедшая… Нет, не сумасшедшая… Она барина у меня отняла, Павла Петровича… Он меня любил, а теперь ее любит… Они меня в деревню заслали… Я детей бросила, чтобы ее… – говорила Параша, стараясь освободиться из рук кавалера и как бы желая оправдаться в глазах зрителей… Но тот же кавалер, наконец победивший ее и спасший Юлию Васильевну, не дал ей кончить и сильным толчком уронил на землю…
– Держите ее, мерзавку… Не отпускайте… – обратился он к простонародью, и сам бросился успокоить Юлию Васильевну. Народ тотчас же окружил Парашу.
Этот господин был заседатель уездного суда, молодой человек из очень глупых, но очень неравнодушен к хорошеньким, давно уже простиравший виды на сердце Юлии Васильевны. Он был несказанно рад, что имел случай показать такой геройский дух пред своею возлюбленною, и летел к ней, чтобы сказать, что она вне опасности, и заслужить улыбку благодарности; но, к сожалению, лишен был и этого удовольствия. Предмет его обожания находился в обмороке: действительно или притворно – история умалчивает – но Юлия Васильевна, тотчас по освобождении бурнуса из рук Параши, сделавши несколько быстрых шагов до ближайшей лавочки, вдруг лишилась чувств. Заседатель нашел около нее только двух суетящихся дам и перепуганную, плачущую Сашу.
Прочие все удалялись поспешным шагом домой, иные с видом негодования, покачивая головами, иные с двусмысленной улыбкой и даже смехом, но все с тайным удовольствием. Две дамы, не изменившие Кострицкой и оставшиеся при ней, были – жена письмоводителя предводительского, которого Рыбинский, из личного самолюбия, старался возвысить в общественном мнении и сблизить с обществом, и одна очень веселая и очень добродушная вдова, помещица, безвыездно, ради скуки, как она говорила, проживавшая в городке.
– Что, дурно? – заботливо спросил заседатель.
– Очень дурно-с… Совсем без памяти, – отвечала письмоводительша.
– Ах, Боже мой… Что же делать… За спиртом разве сбегать в аптеку…
– Ничего, пройдет… – отвечала вдова. – Она испугалась, бедненькая.
