Письмо было в минуту написано. Она просила в нем научить ее, как держать себя перед обществом, что делать, что говорить, если узнает об этой истории муж, или предупредить его и рассказать самой, назвавши Парашу сумасшедшей… «Всего лучше, – писала она в заключение, – приезжай сам: твое присутствие закроет всем рот, при тебе не осмелятся говорить и мужу… Своим приездом ты успокоишь меня… Я совсем убита, растеряна… Мне совестно глядеть на людей… Вот до чего довела меня твоя любовь… Вот что значит любить человека, который не тебе одной принадлежал всю жизнь… Ах, как ужасно положение женщины, публично опозоренной, оскорбленной… и кем же?… Тою, которая некогда была предметом обожания любимого человека… И кто же это, кто моя соперница?… Чье место я сменила в твоем сердце?… Место твоей рабы, твоей дворовой девки… О Боже мой!.. Стыжусь сама себя… стыдилась бы и твоей любви, если бы не любила тебя так сильно… Смотри, Поль, только твое постоянство, твоя вечная любовь ко мне могут заставить меня забыть все эти страдания и утешат меня в них… Женщина обесславленная может быть счастлива только любовью того, кто ее обесславил… На тебе, Поль, лежит теперь великая обязанность: пожертвовать всею твоею жизнью для женщины, которая по твоей милости потеряла свое доброе имя… И если мы когда-нибудь расстанемся с мужем, я навсегда принадлежу тебе… Приезжай же скорее… Спасай и успокаивай свою Жули».
Написавши письмо, Юлия Васильевна отдала его Афанасье Ивановне, велела нанять потихоньку лошадей и ехать скорее в усадьбу Павла Петровича, где он был в то время и сам.
– Скажи ему, чтобы он тотчас же мне ответил и тотчас же возвращайся домой… Мне нужно, чтобы ты в ночь съездила туда и назад…
– Да что такое, барыня… Вы мне только скажите: что сделалось-то, а уж я слетаю… Ничего, что ночку не посплю… Вы только расскажите мне.
Афанасья Ивановна любила и умела служить влюбленным, но требовала полной откровенности с собою. Всякой таинственности со стороны людей, которых оберегала, она не могла переносить и оскорблялась.
Юлии Васильевне было некогда, да и не хотелось рассказывать о том унижении, которое она перенесла от такой же горничной, как сама ее поверенная, и потому она хотела отделаться от Афанасьи Ивановны, ссылаясь на недостаток времени.
– Да уж вы насчет этого-то не беспокойтесь… уж одной минутой слетаю… А вот это выходит, барыня, что вы от меня скрываетесь… Это уж нехорошо… Все равно всю подноготную знаю да, кажись, не выдала вас… Мне уж это очень обидно… уж этан-то и ехать скоро, скакать-то сломя голову, в ночную пору, не захочется… Бог с вами… А может быть, еще я вам что и хорошенькое присоветовала бы… Как знать… Может быть, еще и не один раз пригожусь…
Юлия Васильевна принуждена была рассказать о своей несчастной прогулке и о нападении Параши.
– Ведь вот поди ж ты… – заметила Афанасья Ивановна по окончании рассказа барыни. – Ведь бывают же и из нашей сестры этакие неотвязчивые… а?… Поди ты, даром, что не господская рожа… А по мне что бы, кажись… Погуляла да и отстала… Свет-то не клином сошелся… не он один на свете… Разве только, что жизни-то прежней жалко стало лишиться… уж очень ей вольготно было жить-то; кажется, ни кого он так не любил, как ее… Mг… Поди ж ты… Ну, конечно, вам эта история неприятна… опять же при публике… Да, пускай сам, как знает, рассудит… А вашего-то при этом не было?… Ивана-то Михайловича?…
– Нет… Я и боюсь, что он узнает…
– Ну, так я вот что вам, барыня, какой совет дам… Вы теперь ложитесь в постель, и если сам приедет, притворитесь, что почиваете… Так и пролежите до завтра, чтобы с ним у вас никакого разговора не было… А я к утру-то предъявлюсь с ответом… уж будьте на этот счет покойны… уж надо как никак дело поправлять… Ну, прощайте же, барыня… К утру меня дожидайтесь…
Юлия Васильевна нашла совет Афанасьи Ивановны благоразумным, легла в постель и не приказала будить себя, если уснет, а Ивану Михайловичу, если приедет домой вечером, велела сказать, что нездорова.
Упавши на землю, Параша тотчас было вскочила и хотела снова напасть на свою жертву, но окружающая толпа остановила ее. Параша, сообразивши, что ее покушение было бы бесполезно, села на траву на том самом месте, где стояла.
– Опять ушла, опять увернулась, – говорила она с бешенством, грозя рукою в ту сторону, где была Юлия Васильевна. – Опять тебя у меня отняли из рук… И меня же за тебя прибили… Да ничего, все равно… Теперь все узнали… И муж твой узнает… Осрамила… осрамила змею… Теперь муж-то тебе задаст… Не будешь больше с ним любиться, разлучница… Что?… Попалась ты мне…
Параша дико хохотала. Ее хохот, ее несвязные речи, ее полусумасшедший от бешенства и внутренних страданий взор, ее бледность и худоба – все заставляло окружающих считать ее за сумасшедшую. Все, стоя вокруг, смотрели на нее молча, с состраданием и отчасти со страхом. Параша наконец заметила, что она была предметом общего любопытства.
