И теперь, в настоящий вечер, волей-неволей сидела она в четырех стенах вместе с Катериной и маленькими ребятишками; и пустыми казались снаружи Охлопки. Только двое старших детей Никеши, – мальчик лет девяти и девочка, ему ровесница, – были на воле и своим присутствием, своим веселым криком, оживляли пустынный вид усадьбы. Сначала, подобравши рубашонки, босыми ногами бродили они по реке, потом ударились бежать в перегонки один от другого, пробрались на гумно н, забывши строгое запрещение мять траву, бросились на нее, как на мягкую постель, начали кувыркаться и кататься по ней. За этим занятием застали их Александр Никитич с Иваном, возвращавшиеся домой после того, как сдали в чужие руки свои собственные луга.
– Посмотри-ка, батюшка, как Никешкины-то пострелята мнут наше гумно, – сказал Иван. – Ведь это они назло… Это ведь их матка подучила: не балуют же в своей стороне, а в нашей… Погоди ж, я их…
И Иван пошел к детям с угрожающим криком и жестом. Увидя дядю и отгадавши его намерение, ребятишки вскочили на ноги, закричали, завизжали и ударились бежать к своей избе, беспрестанно оглядываясь назад. Но Иван скоро догнал их, дал хорошую трясоволоску одной, несколько тукманок другому. Дети заревели, завопили не своим голосом, точно их хотели удавить, и ударились бежать еще шибче. Эти отчаянные вопли скоро достигли до слуха и сердца матери и бабушки, и, как свирепые тигрицы, выскочили они из дома на защиту своих детенышей.
– Кто вас? Кто вас? – спрашивали они.
– Да вон, дядя Иван прибил! – отвечали они оба, всхлипывая.
– За что?
– Так… ни за что… Взял да прибил.
В это время дядя Иван подходил к ним, весело ухмыляясь. Эта улыбка еще более возбудила гнев женщин.
– Что ты, разбойник, разбойничаешь? Что ты, варвар, детей-то увечишь? – кричали они.
– Нет, еще это им мало: в другой раз не эдак отдую… Своих не узнают…
– Да что ты, хохотово гнездо, разбойный сын, суда, что ли, на тебя нет… Убить, что ли, ты нас, перевести весь род наш хочешь?…
– А вот как я возьму полено, да почну тебя поленом жарить… – говорила тетка.
– Ну-ка, ну-ка, возьми, возьми… Попробуй сунься…
– Так что ты со мной драться, что ли, будешь?
– Так нешто тебе дам драться?… Погодишь, шалишь: зубы не все съела…
– Ах ты разбойник, ах ты окаянная сила! Как тебя мать сыра-земля на себе носит!.. Харк… Тьфу!.. На же вот коли тебе… Поди, протирай зенки-то…
Наталья Никитична плюнула прямо в лицо Ивану.
– Ты, слушай, не плюйся… Я те сам так харкну… Всю рожу заслеплю!.. – говорил Иван, отираясь рукавом.
– Еще погоди: Никанор Александрыч пожалуется на вас производителю, уж пожалуется и с батюшкой-то, потатчиком… И батька-то у тебя такой же…
– Что, батька, что такой же? – вмешался Александр Никитич, подходя к ссорящимся.
– А вот к производителю пойдем на вас жаловаться.
– Ну, что к производителю? Что, хам, лаешь?… Ну, кто тебя испугался… Что лаешься-то…
– Не лаюсь я… А нам житья нет от вас: он моих детей убил, извести хочет… А кто ему дал волю над ними?…
– Полно, холопья кровь, полно зевать-то… Не задело, что ли, он их пощипал.
– Что уж ему ребят пощипать: он на тетку родную руку хотел поднять, – говорила Наталья Никитична. – Выкормил сынка… Погоди, сам заревешь от него…
– Что ты меня холопством-то попрекаешь: сами хуже последнего холопа – нищие… Наш же холопской хлеб едите, – огрызалась Катерина.
– Да, дамся я тебе поленом драться: поленом-то до смерти ушибешь… Я еще не чужой век заживаю… – говорил, в свою очередь, Иван.
Тут началась та перебранка, в которой все говорят в одно время и где ничего не разберешь: кричала Катерина, бранилась Наталья Никитична, бранился Александр Никитич, перебранивался Иван; подстала к общей брани жена Ивана, прибежавшая на шум, и кричала всех громче, несмотря на то что не знала даже, в чем дело… Наконец, как и следует, не переставая браниться, заплакала Катерина, заголосила Наталья Никитична и все-таки бранились, захныкали снова ребятишки; им отозвались малолетки, забытые в избе, вышли из себя и стали угрожать кулаками Александр Никитич с сыном… И все это продолжалось до тех пор, пока не выбились из последних сил и не осипли у всех голоса… А ночь незаметно для воюющих спустилась и покрыла землю.
Стройковские мужички, воротясь с работы, столпились на противоположном берегу и с удовольствием прислушивались к брани, в которой ничего нельзя было разобрать…
– Ишь ты, какая у них опять перепалка идет!.. – посмеиваясь, говорили одни.
– Что им, парень, делать-то, – замечали, ухмыляясь, другие.
