Катерина поклонилась, подошла и хотела поцеловаться. Юлия Васильевна поняла ее движение, но по какому-то барскому высокомерию хотела притвориться, что не поняла, и откинулась в сторону; Катерина смутилась и отступила шаг назад. Юлия Васильевна улыбнулась.
– Ах… вы хотите поцеловаться, – сказала она. – Ну, поцелуйте… – И она подставила свою щеку, Катерина облобызала ее от чистого сердца.
– Ну, вы отдайте мне вашу дочку… Я у вас ее отниму… Она мне очень нравится…
– С тем привезли, матушка… Не оставьте, будьте второй матерью… – отвечала Катерина и отерла выступившие слезы.
– А вы не плачьте… Я хочу, чтобы вы отдали мне ее от чистого сердца, с радостью, а не со слезами. Я ее буду воспитывать, как родную дочь.
Катерина не могла удержаться, зарыдала и упала в ноги Юлии Васильевне.
– Будьте ей, матушка, заместо меня… Не оставьте… – говорила она, всхлипывая. – Мне уж так не обучить ее…
– Ах, что же это вы делаете… Встаньте, пожалуйста… Я не могу этого видеть… Встаньте и не плачьте, ради Бога… Я лучше не возьму совсем…
Осташков и Прасковья Федоровна пришли в беспокойство и спешили поднять Катерину.
– Нет, матушка, возьмите… – говорила Катерина, силясь остановить слезы… – Возьмите. Нельзя же… Жалко… Мать… – Осташков пожимал плечами, хмурился и разными движениями старался показать жене свое неудовольствие.
– Она, сударыня, радуется за ее благополучие, – говорила Прасковья Федоровна. – Как ей не радоваться, что дочке счастье выходит. Да что делать… материнское сердце: жалко – вот расстаться со своим родным дитей. Да ведь вы, может, позволите когда прийти и повидаться…
– Ах, сколько угодно… Только уж, разумеется, чтобы не отучать ее от мест и не мешать мне воспитывать так, как я хочу.
– Где уж, сударыня, мешать… Что же она может, чему ее научит супротив вас, хоть и мать родная… Человек она неученый… Какое она может дать воспитание или ученье?… Опять, как же можно и от вас отучать: мы и теперь как заслышали, так все толковали Сашеньке, что она должна вас любить и почитать больше матери родной и во всем слушаться… Это уж как можно… Это мы очень хорошо понимаем.
В эту минуту в будуар жены вошел Иван Михайлович, с красными от вчерашней попойки глазами и измятым лицом.
– Что это, матушка, у тебя? – спросил он.
– Посмотри, Жан, какую хорошенькую дочку нам Бог дал, – отвечала Юлия Васильевна. – Она еще теперь смешно одета… А когда хорошенько оденем ее, просто прелесть будет…
– Мг…
– Здравствуйте, батюшка, Иван Михайлович, – говорил Осташков, низко кланяясь.
– А, господин дворянин… Это ты награждаешь мою жену своей дочкой?…
– Да-с… Им угодно было облагодетельствовать… Не оставьте…
– Ну, ну… Это ваше дело, не мое… Как у меня голова болит, просто ужас… Пожалуйста, чаю поскорее. Павел Петрович проснулся.
– Ах, Атонази, прикажи поскорее подавать самовар…
– Нам пришлите в кабинет: мы там будем пить, в халатах…
Иван Михайлович ушел, не обративши более никакого внимания ни на приемыша, ни на ее мать и бабушку, что несколько озадачило Прасковью Ивановну.
«Конечно, он мужчина, – думала она… – дело его мужское… А все бы следовало побольше заняться… Разве ему не по мысли, что Юлия Васильевна берет Сашеньку?… А может, и то, что гостем занят, к нему торопился…»
– Ну, так оставляйте мне вашу дочку: я ее возьму… не беспокойтесь: ей жить у меня будет хорошо…
– Надо, матушка, помолиться, – отвечала Прасковья Федоровна… – а тут уж и дело делать… Чай, за батюшкой будете посылать?
– За каким батюшкой?…
– За отцом… священником… чай, молебен бы надо отслужить?…
– Ну это вы сами как хотите… Мне некогда, я должна одеваться.
– Все же таки хоть так, промежду собой, без попа, а все надо помолиться, благословить дитю да и отдать вам, а вы примите… Это уж как водится…
– Ну, пожалуй, пожалуй… Только ведь вы опять плакать будете, а я не могу видеть слез…
– Нет уж, Катеринушка, как-нибудь старайся, воздерживайся, не плачь…
– Да, пожалуйста, ради Бога… Мне ужасно делается тошно, когда я вижу слезы… Я лучше нарочно уйду: вы без меня плачьте сколько хотите.
– Ну, так присядемте все… Катерина, ты возьми к себе Сашеньку-то… – командовала Прасковья Федоровна. Все уселись. Катерина сдерживала слезы и молча прижимала дочь к надрывающемуся сердцу.
– Ну, теперь помолитесь, – сказала Прасковья Федоровна, глубоко вздохнувши, приподнялась и начала класть земные поклоны. Катерина как припала к земле, так и не могла приподнять головы: сдержанные рыдания давили ей грудь, слез она не могла удержать: они невольно вырывались из глаз и обливали пол, к которому прижалась головою бедная Катерина. Юлии Васильевне совестно стало сидеть в присутствии такой горячей молитвы, такого непритворного горя: она невольно привстала с кресел, улыбка сбежала с лица, и рука приподнялась, чтобы осенить грешное тело крестом; но в эту минуту дверь из соседней комнаты отворилась и на пороге показался Рыбинский.
– Что вы это такое делаете? – спросил он, останавливаясь в дверях.
