В свой последний приезд в Оклахому — это было в теплый, ясный воскресный день октября — я побывал в «Лагере оленьей рощи». Пройдя одну из извилистых грязных улочек лагеря, я наткнулся на молитвенный дом секты «евангельского союза». Это был длинный, узкий, с нависшим потолком сарай, в одном конце которого было устроено возвышение. Земляной пол был уставлен скамьями из нетесаных досок. Было около десяти утра. На скамьях в дальнем конце святилища сидело с десяток девиц, болтавших ногами под скамейкой, ловивших мух и жевавших резину. Впереди них горько плакал мальчишка лет двенадцати; он стоял на коленях на грязном, пыльном полу, с молитвенником, прижатым к груди. Компания девиц не обращала ни малейшего внимания на горестно рыдавшего мальчика. Чуть подальше на скамье сидели рядком дети помоложе — русоголовые босые, грязные детишки в лохмотьях. Поближе к помосту, вдоль стены, сидело десятка два невозмутимых, беззубых старух, занятых вязанием и шопотом обменивавшихся сплетнями. Они не обращали ни малейшего внимания на ход службы и только время от времени восклицали: «Аминь, брат наш!» На помосте трое кающихся грешников — женщина и двое мужчин — производили большой шум. Вопя и стеная, они ползали по грязному полу и клали истовые поклоны, ударяясь лбами о доски. Свое раскаяние в совершенных грехах они выражали неумолчным, резким и нечленораздельным завыванием. Единственное, что мне удалось разобрать в этом вое, после того как я долго и напряженно прислушивался, были слова: «Взгляни же, о владыка, какие у них души!»
На обратном пути я видел бывших кропперов и арендаторов, дремавших на полуразвалившихся крылечках, бесцельно стоявших на порогах своих хижин, копошившихся в своих автомобилях-развалинах, кормивших крошками приблудших кур. Ни яркий солнечный свет, ни ясное небо не могли рассеять впечатление от этого ужасного молитвенного дома. Этот образ не покидал меня еще долго; для меня он стал чудовищным, гнетущим символом. И о населении «Лагеря оленьей рощи» я всегда вспоминаю с чувством стыда и ужаса. В этом сельском гетто, образ которого никогда не изгладится из памяти, были собраны «солдаты, отставшие от разгромленной армии».
Аграрная экономика Техаса переживает полосу таких радикальных изменений, масштабы которых, по словам одного специалиста, «превосходят воображение и понимание среднего человека». В широком смысле слова, эти сдвиги характеризуются тремя довольно известными явлениями: во-первых, исчезновением системы кропперства и аренды и заменой ее системой мигрантского «вольного» труда, во-вторых, усилением механизации земледелия и, в-третьих, таким социальным явлением, как быстрая урбанизация населения. В итоге происходит массовое вытеснение техасских кропперов и арендаторов с земли, с одной стороны, и обострение проблемы мигрантского труда — с другой. Но для того чтобы постигнуть социальную и экономическую природу этих перемен, необходимо хотя бы в общих чертах охарактеризовать источники и развитие нынешней обстановки.
До 1880 г. Техас представлял собой девственную сельскохозяйственную «империю»; большая ее часть принадлежала государству «или земельным спекулянтам, которые сами в этих местах не проживали»[199]. На всей территории штата были расположены огромные земельные владения, приобретенные в свое время еще по королевским дарственным испанцами или скупленные за бесценок спекулянтами. Эти огромные латифундии охватывали богатейшие и плодороднейшие земли штата, причем на возделываемых землях применялась старая плантаторская система, принесенная сюда на Запад вместе с распространением хлопководства.
