Социал-демократ, большевик, Шмит на свои деньги вооружил рабочих собственной фабрики и вместе с ними сражался на пресненских баррикадах против полиции и войск. Фабрикант Прохоров в эти дни был арестован рабочими своей мануфактуры, а Шмит схвачен охранкой и брошен в тюрьму вместе со «шмитовцами», дружинниками фабрики стильной мебели, переданной Николаю Павловичу во владение морозовской семьей.
В ночь, когда под конвоем казаков Николай Шмит был препровожден в Пресненскую часть, войска начали штурм «чертова гнезда». Позже, в назидание москвичам, были отпечатаны открытки с изображением разгромленной фабрики Шмита и сожженной Пресни. Терзаемый в тюрьме физически и нравственно, Николай Павлович ухитрялся ежемесячно платить партийные взносы и через родных вновь отсылать деньги на приобретение оружия и на издание большевистской газеты «Свободное слово».
Горький вел борьбу за его освобождение. Дело Шмита всколыхнуло Европу. И он был убит, тайно зарезан старшим надзирателем тюремной больницы Кожиным.
Богачу Савве Морозову Николай Шмит доводился внучатным племянником. А Савва Тимофеевич, как известно, тоже был личностью достаточно парадоксальной: давал деньги на революционную пропаганду, скрывал в своем доме большевиков, в качестве пайщика Художественного театра сам следил за строительством здания в Камергерском переулке, живя в хибаре, среди теса и кирпичей, а затем заведовал в театре электротехнической частью.
Морозов застрелился под бременем двойственной своей жизни. Это произошло на лазурном берегу, в Каннах — столице нынешних кинористалищ. Покончил он с собой обдуманно — купил сначала атлас человеческого тела, сверяясь с ним, нарисовал черным карандашом кружок на груди, возле левого соска, и, как установила позже французская полиция, три дня ходил с этим кружком и лишь на четвертый выстрелил. (Еще одно кольцо: оператор Андриканис, племянник Шмита, снимал мой сценарий «Пржевальский», а с внуком Морозова, тоже Саввой Тимофеевичем, заслуженным работником культуры РСФСР, корреспондентом «Известий», мы знакомы и близки с детства и оба дружили с Володей Черносвитовым.)
…Петрашевец Аршарумов в своих воспоминаниях пишет:
«По изложении вины каждого конфирмация окончилась словами: «Полевой уголовный суд приговорил всех к смертной казни — расстрелянием, и 19 декабря государь император собственноручно написал: «Быть по сему». Нам поданы были балахоны и колпаки, саваны, и солдаты, стоявшие позади, одевали нас в предсмертное одеяние… Петрашевского, Спешнева и Мембелли взяли за руки и, сведя с эшафота, подвели к серым столбам и стали привязывать каждого веревками… Раздалась команда… Направили ружья на Петрашевского, Спешнева и Мембелли. Момент этот был поистине ужасен…»
А вот Черносвитова, вспоминаю я, предательски вошедшего в доверие к прадеду и Петрашевскому, не только не арестовали, но даже не допрашивали. Почему? Для меня тайна… Тайна, тайное… Тайная вечеря… Вспыхивает во мне не догадка, а странный образ: покрытая патиной фреска Леонардо да Винчи, удивительно размещенные фигуры, полные движения. Кажется, только что царил покой. Но вот Христос, разводя руками, произнес: «Один из вас предаст меня» — и в тот же миг все изменилось. Отшатнулся от учителя и печально поник Иоанн, отпрянул Иаков Старший, вопрошающе глядят Варфоломей и Фаддей, подался вперед юный Филипп, словно спрашивая Иисуса, не его ли он подозревает. Слева виден бросившийся к учителю Петр. Вокруг Христа свободное пространство. Он не смотрит на Иуду, застывшего в страхе.
Незаметно фигуры Леонардо оживают, и слышны голоса собравшихся на вечере: «И ничего нельзя изменить?» — «Нет», — качает головой Христос. Все остаются за длинным столом — ученики и будущая жертва, и тот, кто предаст, — и обсуждают, что заставляет человека предать.
Постепенно, один за другим, они снимают ренессансные костюмы, в которые их одел Леонардо, и оказываются современными людьми, но не покидают стола, продолжая спор о сущности человека и предательства, а за ними темнеют холмы Иудеи. Потом на холмах появляются стада автомобилей. Христос и апостолы снова набрасывают свои старые одежды и замирают. Раздаются аплодисменты. Падает занавес. Это был спектакль в студенческом театре — начало примерещившегося мне фильма…
Николай Спешнев — российский Мефистофель? Может быть, Черносвитов хотел избавить отечество от сатаны? Но ведь кроток был Люцифер!