Львов когда-то был городом русским, потом украинским, австрийским, назывался Лембергом, стал польским, и вскоре ему предстояло испытать ужас германской оккупации. Беда, отчаяние и предчувствие нового бегства бродили по его нарядным улицам. Здесь я понял, что война неизбежна — наша война с Гитлером.
В ресторанчике в венском стиле, с медными овальными окопными рамами и массивными начищенными дверными ручками, сидели за столиками спекулянты и торговцы наркотиками с полированными проборами. Здесь тоже пахло польским «шипром» и предательством, у которого не было родины. Днем около базаров прохаживались пожилые евреи в теплых лапсердаках и твердых круглых черных шляпах, заложив руки за спину. Их сопровождали сыновья с пейсами, в зеленых брюках гольф и полосатых чулках.
В «Артистическое кафе» я пришел с директором украинской киногруппы, которому было поручено содействовать мне в делах, связанных с изучением материала для сценария «Адам Мицкевич в России». Мне предстояло встретиться с мицкевичелогами, тоже беженцами из Варшавы, порыться в книгах большой львовской библиотеки. Для этого необходима была переводчица. Мой спутник условился с ней встретиться в «Артистическом кафе». Здесь было шумно, пахло дурной едой и косметикой. Ели за столиками не раздеваясь — актеры в пальто, подпоясанных ремнями, женщины в дорогих шубках и крестьянских платках, игривых шапочках и простреленных шинелях. В кафе плохо топили, из окон дуло. Мужчины, вспоминая бегство, сводили мстительные счеты. Женщины смеялись, курили, плакали, исступленно кокетничали. В углу неподвижно сидел в большом высоком кресле грузный старик, знаменитый варшавский актер, и все подходили к нему и целовали его тяжелую крупную, со вспухшими венами руку, унизанную перстнями. Старик дремал, изредка покачивая львиной головой.
Подошел приложиться к руке и бегствующий интеллигент с грустными серыми глазами и маникюром на длинных ногтях.
— Это Юлиуш Гардан, режиссер, — сказал мой спутник. — Он заинтересован вашим будущим сценарием. — Познакомить?
— Не сейчас — Я уселся за столик и стал разглядывать публику. — Сперва договоримся с переводчицей.
— Его пригласили на Киевскую студию, и я обещал вас свести.
— Преждевременно, — еще раз бегло взглянул я на Гардана, беседовавшего с величественным старцем. — У режиссера ногти с маникюром. Не может мужчина с такими ногтями поставить фильм о двух великих поэтах.
Мой спутник поглядел на часы.
— Переводчица будет минут через пять. Кажется, она девушка точная.
— Вот все кричат: «Челенца, челенца!» Что это? — спросил я. — Женское имя, обращение или…
— А звучит нежно? — рассмеялся спутник. — Но это всего лишь телячья отбивная. Закажем?
— Рискнем.
— Челенца! — крикнул он и поднял два пальца.
— Добже, пан, — обернулась официантка, целуясь со знакомыми актрисами, расположившимися за соседним столиком. На секунду она присела к ним, собрала посуду, пощебетала и, покачивая бедрами, обвязанными теплым шарфом, направилась с подносом через зал.
— Знаете, кто она? — наклонился ко мне мой спутник. — Дочь варшавского миллионера. — Мимо пронесла поднос с отбивными другая официантка, тучная иудейка с дикими прекрасными глазами. — А это… бывшая звезда еврейского варьете. Она была любовницей немецкого полковника, он помог ей бежать из варшавского ада.
Дочь миллионера принесла нам отбивные, и тут появилась переводчица. Мы поднялись.
— Эоль, — назвала она себя. — Так меня зовут. — Она заметила, что я ее рассматриваю с удивлением. И покраснела.
В огромном рыжем мужском пальто, похожем на непроспавшегося ломовика, в кокетливой тирольской шляпке с перышком и в короткой клетчатой юбке-штанах, обладательница мифологического имени напоминала чучело. Под ее пальто виднелась мужская рубашка, вместо запонок рукава были скреплены зелеными бусинками.
Девушка вынула блокнот и карандаш и приготовилась записывать. Мы предложили ей с нами пообедать. Я был уверен, что она голодна. Но Эоль отказалась.
Директор быстро договорился с ней об условиях работы, а я коротко изложил, какие книги надо заказать для меня в библиотеке, и с кем созвониться. Прежде всего я попросил связаться с Бой-Желенским. Эоль все записала. Я ей сказал, что живу в гостинице «Жорж» и буду ждать ее внизу завтра в десять утра. Разумеется, я был уверен, что она опоздает. Однако ровно в десять обнаружил ее в холле, возле конторки администратора. Она мне приветливо улыбнулась, вынула блокнот и сообщила, что Бой-Желенский ждет меня к часу у себя дома, а сейчас мы можем отправиться в библиотеку — книги заказаны.
Мы вышли на улицу, миновали здание оперы и памятник Мицкевичу и направились к библиотеке Ассолинских. Я опять подумал, что Эоль голодна, и предложил зайти в цукерню.
В маленькой цукерне было тепло. Я заказал кофе и пирожки с картофелем. Эоль сняла свое фантастическое пальто и, сладко потянувшись, прижалась спиной к кафельной печке.
— Дома у меня очень холодно, — сказала она с приятным, мягким акцентом. — Вы не осудите, если я у вас попрошу папироску?
Я протянул ей пачку московского «Казбека» и дал прикурить.