— А я вас представляла совсем другим, — сказала Эоль. — Старше. И строже. Странно…
— Что именно?
— Нет, ничего.
Я налил ей и себе кофе из коричневого кофейника, спросил:
— Вы всегда жили во Львове?
— В Варшаве. — Эоль внимательно усмотрела на меня. — А вы русский?
Я кивнул.
— Тоже странно.
— Почему?
— Не важно… Это я так. — Она затянулась папиросой. — Знаете, когда вошли ваши войска, я решила повеситься…
Я растерялся не зная, что сказать.
— Но почему?
— Я жила одна в пустом, заброшенном доме… Но я не хочу… не могу об этом сейчас, простите…
— Нет, вы должны!..
В глазах ее сверкнули слезы.
— Потом… Не надо!..
Когда мы снова вышли на мороз, она подвязала свое мужское пальто веревкой.
— На этой веревке… хотела повеситься.
В библиотеке она вела себя как опытная читательница. Книги, заказанные для меня, были переложены закладками.
Мы сели у окна, чтобы никому не мешать, и Эоль сказала:
— Сегодня я вам переведу выдержки из «Писем с дороги». Это в этом томе. А второй и третий на абонементе Юлиуша Гардана. Он тоже читает теперь Мицкевича.
— Он здесь?
— Сегодня еще не приходил.
Во второй половине дня мы отправились к Бой-Желенскому. Эоль кинула весело:
— Вы с таким ужасом смотрите на мое пальто и эту веревку.
— На веревку, — сказал я.
— Хотите, чтобы я вам объяснила?
— Если тяжело…
— Я вам доверяю.
И я узнал ее историю. Она окончила университет. Писала о спорте для женских журналов. И немного об искусстве. Прилично зарабатывала. Решила, что может позволить себе летом немного отдохнуть. Отправилась в горы, кажется, в Польские Татры. Поселилась на ферме. У ее хозяев не было радиоприемника, и почтальон поднимался в их одинокий дом редко — два-три раза в году.
Эоль понадобилось отправить письмо. Она спустилась в долину, и ее беспечный мир рухнул. Она увидела беженцев из Варшавы, обозы с изувеченными людьми, узнала, что уже две недели идет война и растерзанная Польша истекает кровью, а ее родители и все близкие погибли.
Эоль осталась одна на всем свете.
Она не возвратилась на ферму, бросила все — рукописи, платья. Все. На попутных машинах с трудом добралась до Львова. Встретила здесь знакомых варшавян, и они подтвердили, что родители девушки умерли под развалинами. Начались холода. Кто-то подарил Эоль мужское пальто. Она поселилась в пустующем особняке на окраине города и решила умереть.
— Мы пришли, — сказала Эоль и показала на дом с барочными украшениями. — Знаменитый мицкевичелог живет здесь.
К моему удивлению, из парадного вышел… Юлиуш Гардан. Он тоже, видимо, не ожидал встретить меня тут и быстро промелькнул, неуверенно приподняв шляпу.
На втором этаже мы с Эоль остановились перед обитой войлоком дверью с медной дощечкой: «Тадеуш Бой-Желенский». Нам отворила горничная в крахмальном белом фартучке. Она помогла раздеться и сказала, что профессор нас ждет.
Пан Тадеуш встретил нас на пороге кабинета, плотный, с энергичным лицом. На нем был хорошо сшитый грубошерстный серый пиджак. Мицкевичелог был похож на пожилого американца.
— Адам Мицкевич? — словно пароль, весело произнес профессор и крепко пожал мою руку.
— Мицкевич и Пушкин, — улыбнулся я.
— Бардзо приветствую, — наклонил он голову и поцеловал руку Эоль. — Прошу.
Следующую фразу он произнес по-польски, и Эоль мне ее перевела.
— Здесь только что был Юлиуш Гардан, ваш будущий режиссер. Он проявляет живейший интерес к вам и вашей затее. Мне кажется, вам надо скорей познакомиться.
— Я не тороплюсь, — ответил я, — по некоторым причинам…
— Суеверие? — Пан Тадеуш вдруг расхохотался. — Понимаю, понимаю! Внешность Гардана вам не внушает надежд. Прошу сюда.
Кабинет Бой-Желенского отнюдь не напоминал горестное обиталище беженца. Вдоль стен поднимались застекленные полки с книгами. Позади дубового письменного стола, заваленного рукописями, стояла лесенка, а в полукруглом эркере темнели глубокие кожаные кресла. Все в этом кабинете было покойно, устойчиво, казалось, что хозяин обитал тут долгие годы.