Все четче было ощущение конца. Меня накрывала паника. Мой голос уже не шептал, он срывался в ужасе, что не успею.
- Отдай мне ее тело. Умоляю. Прошу… Она погибла ради тебя, она доказала тебе свою любовь. Что тебе еще надо? А?
Я видел, как на его иссохших щеках с запекшейся кровью снова катятся слезы. Он слышал меня. Но не хотел отдавать тело. Как я его понимал! Но мне оно было нужнее.
Бенедикт заторможено поднял левую руку Гвендолин: ее белые тонкие пальцы, словно вырезанные из камня, смотрелись пугающе в красно-черной ладони графа. Он поднес кисть девушки к своему рту, целуя своими сухими губами. После чего из последних сил снял кольцо с руки жены, зажав в ладони, и ссутулившись, как старик, сидел, опустив безжизненно руки и отвернувшись от меня. Тогда я понял, что победил в последний раз. Какая страшная награда, но какая бесценная.
Я дрожащими руками перетащил с его колен тело Гвендолин и прижал к себе, как только что прижимал ее муж. Может даже сильнее.
- Спасибо, - прошептал я, чувствуя, что меня уносит в 21 век из ада 18-го.
Бенволио
Идем. Забава славно удалась.
Ромео
Боюсь, моя беда лишь началась.
Резкая тишина. Словно я действительно вернулся с того света: свежий воздух, ни пепла, ни гари, ни воплей и стонов, другое небо, середина дня. Дул сильный зимний ветер, качая деревья, заставляя их шипеть на него, каркали вороны, над головой распростерлось серое, тяжелое, бесцветное небо, которое словно вобрало в себя весь дым 18 века. Может, оно и так? Может облака – это эхо пожарищ. Рядом темно-серой скалой насмехался Манор Хаус, будто не его только что сожгли. Здание злобно смотрело на меня своими темными башенками, статуями химер и чернотой застекленных окон.
- Будь ты проклят, - прошептал ему, сжимая крепче холодное тело девушки. Меня трясло от промозглого ветра, ведь на мне кроме легкой рубашки и брюк ничего не было.
Это все зима виновата во всем. Это все Январь с его северным снегом, инеем на окнах и остекленевшими голубыми глазами.
И если я умру от холода, буду только благодарен судьбе.
Я не помню, сколько времени прошло, прежде чем меня нашли вместе с телом Гвендолин. Помню, что я любовался мертвой красотой, ощущая лишь мороз, и как ее волосы взвиваются от каждого порыва ветра, иногда попадая мне на лицо и губы.
Я помню, как отдирали мои пальцы от ее тела, как я не давался, шепча ее имя, как чужие руки отобрали ее и уносили от меня, как тонкое ночное платье трепетало на ветру, обнажая ее израненные в саже босые ноги.
Стойте! Отдайте. Не надо…
Капулетти
Нет, уходить не думайте, синьоры.
Хоть ужин кончен, мы кое-чем закусим.
Идете все же? Ну, благодарю,
Благодарю вас всех. Спокойной ночи. —
Подайте факелы! – Ну спать, так спать.
О, черт возьми, и в самом деле поздно!
Пора в постель.
- Читаешь «Ромео и Джульетту»? – голос медсестры вырвал меня из страшных воспоминаний, которые я проживал каждый день, каждую секунду, благодаря коим состарился в душе. – Молодец! Правильно делаешь.
Она сменила пакет лекарств в капельнице у Гвендолин.
- Я приверженец теории, что люди в коме слышат нас. Тем более это даже научно доказано.
- Белоснежка любит Шекспира? – она по-доброму улыбнулась. Именно медсестры прозвали Гвендолин - Белоснежкой , а меня - Очаровательным принцем. Правда, сколько бы я не целовал Гвен, она все не пробуждалась от злых чар. Может, я не тот принц?
- Не знаю… - я действительно не знал многое о той, кого любил. И боялся, так и не узнаю. – Мне кажется, все любят Шекспира…
- Скоро уже четыре часа будет? Ты ведь всегда уходишь в это время.
- Да, мне нужно будет идти. Но завтра приду снова.
- Я знаю, - рассмеялась медсестра. Уж она-то и остальной медперсонал видели, сколько я времени проводил в больнице. Если бы не чертова учеба и каждодневная элапсация. Даже миссис Грейс столько не проводила у кровати дочери, как я. Теперь весь мой смысл заключен в палате центральной больницы Лондона возле койки, где вот уже две недели беспробудно спала моя принцесса, подключенная к куче аппаратов жизнеобеспечения. Я так и не понял, как оказалось, что она заставила свое сердце снова биться. Может Гвендолин так сильно любит меня? Если ради Бенфорда она умерла, то ради меня воскресла?
Я захлопнул книжку, заложив лист, чтобы продолжить чтение завтра.
- Как твое плечо? – поинтересовалась медсестра. Тогда, в пожаре, меня ранили достаточно сильно, но все это было пустяком.
- Заживает, - я дернул плечами, как будто это не стоит внимания. По официальной версии, мы с Гвен были в обычном пожаре, а не на бойне Сен-Жермена: я повредил плечо о стальной прут в заборе, когда выбирался из дома, а девушка ударилась головой и впала в кому. На ее теле смертельных ран не обнаружено, легкие снова были целы. Правда врачи все еще мучились вопросом, откуда в горле у девушки была кровь, сначала ссылаясь на внутренние разрывы, которые так и не были обнаружены. Зато у нее было очень много порезов, сильных ожогов, которые уродовали ее прекрасное тело и медленно заживали.
