– Приют двух затворников и собаки. С восемнадцати до девяти утра, чтобы поспать. И выходные дни. Как космонавты в одной капсуле. Никто нас не тестировал на совместимость, и полёт этот вынужденный. Случились аварии на двух кораблях, и двое пилотов эвакуируются на запасном «плотике», летят в завтра в этом маленьком, хрупком… верхом на щепке ненадёжной, перемежая день и ночь мелкими заботами, привычками, пристрастиями, симпатиями, антипатиями, странными мыслями и спорами непонятно о чём. И каждый пытается убедить другого, что его – самое главное, и не всегда слышит другого, погружённый в собственные мысли, привычки, переживания, воспоминания. И не спрыгнуть на ходу, пока не остановится капсула и они не покинут её. Или не сгорят в плотных слоях каких-нибудь. Возможно, и не земных. Будут считать нас без вести пропавшими, на что-то надеяться, не зная правды. Не будут ставить точку в личном деле.
Что может быть проще точки. Однозначный финал любого предложения. Такая кажущаяся лёгкость, если точно определил место этой точки в конце предложения. Тогда она и заиграет во всю свою безграничность. Это как белый цвет, в котором полная радуга, надо лишь его правильно разложить под определённым углом.
Он так усиленно напрягал слух, что почудилось: комариный вызвонк, переходящий в ультразвук.
– Песнь одинокого самца. Звук острого клинка, рассекающего воздух. Перед огромным исполином, передо мной, перед самым носом у врага. И от того, как она звучит, будет зависеть благосклонность самки и станет ли он претендентом на исполнение самого сильного инстинкта – продолжения рода, вида.
Он представил себя как бы со стороны улицы, лежащим на низенькой раскладушке, а сразу за зелёной стеночкой – дорога, присыпанная битым кирпичом, кусками асфальта, бетонной крошкой от разборки снесённых хрущёвок. Дальше невысокие в нескольких метрах от насыпи, большой куст ромашек, очень белых и торжественных на этом неказистом фоне, неуместных здесь, невысокие деревца рядом со шпалами. Жёлтые, как моча, листья. Да и пахнет мочой, потому что сюда бегают рабочие по малой нужде – так им удобней, пока ещё не холодно. Рельсы блестят и белеют в сумраке узкой лентой, темнеют густые деревья, огромный забор пивоваренной компании и корпуса высоченные, пакгаузы, подслеповатые, пыльные оконца. Темень, мрак, людей нет. Промзона. И в сердце этой зоны – он. Как в море на матрасике. Опять банальщина, «волны моря житейскага» покачивают, уносят далеко.
– Мой возраст – потеря интереса ко многим глупостям, которые прежде так меня занимали, отнимали массу времени, отсутствие любопытства в каких-то общих вопросах, а временами простая лень, потому как заведомо ясно, что дальше будет беспросветная глупость. Всё это вместе вытолкнуло меня на обочину дороги, на уровень щёбенки железнодорожного полотна, в этот проржавевший, изъеденный молью времени, зелёный сарайчик.
И вновь он вспомнил, как однажды ночью, классе в восьмом, вышел из своей комнатки без окон, подошёл к спящим родителям. Мама мгновенно проснулась. Он взял угол пододеяльника, без видимых усилий оторвал его, вложил в ладонь маме:
– Вам сдача. Сорок две монеты.
Постоял немного в бледном свете полной луны. Ушёл к себе. Повздыхал, пробормотал что-то невразумительное и уснул. Родители перепугались, глаз до утра не сомкнули. Он же ничего и не вспомнил на другой день.
Один-единственный раз. Что это было? Воспоминание приходит постоянно.
– И объяли меня видения, как воды плод во чреве.
И снова тихо сыпал дождь.
– Как всё должно быть размыто сейчас обильной водой с неба. Акварель стекает, и остаётся невнятный фон перемешанных красок.
Он вспомнил, что днём так же надоедливо лил дождь, и в какой-то краткий момент неожиданно краски вдруг пришли в соответствие друг с другом и с чьей-то подачи роскошной фантазией вспыхнула картина. Он не смог её запечатлеть в полном объёме, во всём насыщенном великолепии, но понял, что это сделано не руками, не механически, а возникло как бы само, по воле Творца. Он подивился этому, решил, что не забудет краткого видения, и вот сейчас вспомнил. И вновь восхитился, хотя ещё меньше вспомнил деталей, но то настроение вернулось.
– Венера Милосская. Символ божественной красоты, сотворённой Богом, не руками людей. Гениальным вдохновением от Бога. Как бесполезен язык, мозг работает сам на себя, вхолостую, но внутри меня. Я становлюсь непонятен, труднодоступен для окружающих, такое универсальное средство общения сделало меня неконтактным, словно я оказался в другой стране, где все говорят на другом языке, я пытаюсь его понять, но моё внутреннее возмущение мешает, тормозит, и ничего с этим поделать невозможно.
Потом мощно выдохнул из глубины железного нутра дизель большого локомотива, заскочившего на минутку сюда хозяина дальних перегонов, басовито прогудел, сперва забрякали, потом застучали ритмично колёса пустых вагонов.
Сергей подумал, что вот он уже проскочил маневровые стрелки, и незаметно уснул под этот перестук.
Утром пришёл в офис мастер Юра.
