Не у кого уточнить. Как шуршит полиэтилен! Ночью все звуки громче. Так же необъяснимо и громко звучали старческие сетования, ахи и охи, казались надуманными, неестественными страдания по поводу кончины, размышления – как? где? сколько? кто придёт? что наденут? кого заранее предупредить, чтобы не приходили, не портили настроения. Кому? Покойнику? Не всё ли ему равно, упокоенному в тесном футляре? От чего это? От беспомощности, физической невозможности что-то самому изменить, исправить, эгоизма и непродуманности живых, которые останутся там, наверху, на поверхности земли. Вот, наверное, отчего эти вопросы мучают с какого-то момента стариков. От усталости жизни. Внутреннего тонкого звоночка, ведомого только одному ему, конкретному старику или старухе, и так непонятна потому их логика остальным, даже близким. А он звучит всё явственней, вызванивает, ведёт, становится частью внутренней жизни, и уже не отмахнуться от него, не убрать. Гипноз. Всё это мелькнуло тогда, при взгляде на плёнку полиэтиленовую, новую, не замятую, неласковую, как простыня с синей печатью общаги. Сейчас вспомнилось посредине ночи, а тогда исчезла грусть при виде упругого животика, симпатичного пупка Марины. И ещё всплыло странно, из заповедной глубины сказок «Тысячи и одной ночи» – «сосуд для мускуса». Я узнал, как устроена эта штука – жизнь! Вряд ли стало бы легче жить.
Виталий вскрикнул и проснулся.
Он повернул голову. Виталий снова уснул, спал так тихо, словно не дышал, а, затаив дыхание, прислушивался к мыслям Сергея, подстерегал их, боясь спугнуть.
– Когда же, в какой момент этот профи высокого класса, ответственный, совестливый человек – сломался? – подумал Сергей, – в какой день и час? Бессонной ночью, утром, после кофе? Вдруг осознал всю тупиковость этой ситуации, весь никчёмный героизм одиночки, работы на износ, ради куска хлеба и возможности лихорадочно гасить кредит банку за типовую квартиру в спальном районе и с ужасом думать, а будут ли деньги, чтобы сделать следующий взнос? И нет будущего, и не нужен его бизнес никаким чиновникам. У них другие заботы. Абсолютно противоположные. Поэтому идея с обналичкой, отлётом на Кипр, такая странная, дикая и неожиданно произнесённая вслух – тоже без будущего. Это скорее крик отчаяния, от безысходности. Поэтому Виталий и спешит покончить с договором и закрыть фирму, хотя и отдал ей почти пятнадцать лет. И нетерпелив поэтому, словно побаивается, что появится ещё один клиент, потом ещё, и всё снова вернётся, и опять этот безумный, без отдыха, в постоянном напряжении – забег. И он вновь, ненавидя себя, потащится по прежнему адресу на работу, в цех, как возвращаются к старой любовнице, теряя остатки гордости, презирая себя за это и не имея силы воли порвать раз и навсегда. Или глупость несусветная всё опрокинет и не получится закрыть фирму. Такая глупость вселенская что ни один, самый изощрённый триллер такое не покажет. Выскочит, вспрыгнет из-под левого локтя, как чёрт незванный, станет ненавистной реальностью: ходи, проклинай и чертыхайся! Россия!
Он из последних сил долетел до туалета, мучительно долго мочился, не мог остановиться после воздержания.
– А ведь близок был к тому, чтобы обоссаться! Зато струя какая звонкая, как сверло электродрели! Стоп! А может быть, Виталий меня проверял? Как отреагирую на большие деньги?
Он выключил свет, долго лежал, не мог уснуть и уже понимал, что болезнь его начинается, угнездилась. Думал об этом вяло, без сопротивления и, как всегда в такие минуты, ощущал давящую усталость и груз лет. В мышцах мало молочной кислоты, а в детстве молока.
– В молодости уверен, что осчастливишь всё человечество! С возрастом думаешь – хорошо бы осчастливить самых близких, может быть, пару человек. Здоровье уже не то. Всё упирается в здоровье! И жизнь, и порядок мыслей о ней.
Дождь шуршал по стенам, серым в темноте, шелестел мелкими каплями, будто по тонкому газетному листу водил пальцем подслеповатый читатель. Снимая напряжение с мышц, усыпил Сергея в колыбели беспокойного сна.
Сквозь дрёму он слышал, как собирается Виталий в бассейн, шуршит пакетами, но проснуться не хватило сил, не смог.
Проснулся позже, в тишине, от тупой боли в переносице. Полежал, прислушиваясь к себе.
– Похоже, простуда стала реальностью. Не вынес я потрясения от встречи с мегаполисом. Сломался не ко времени мой «молодой, растущий организм». Как легко теперь заболеть и как нелегко будет выбраться из незванного простудифилиса с обильным соплегоном! Хороший диагноз и звучит почти как на латыни!
Он поправил съехавшую постель, бездумно и апатично лежал, укрывшись до подбородка вытертым одеялом, таким холодным, сиротским, бесполезным и жалким сейчас. Горло болело, нос был заложен.
– Есть свои плюсы – не чувствую запаха пыли, – подумал с грустью.
Стало светло на улице, а здесь, в выгородке за шкафами, был небольшой сумрак.
