Вытянувшись под одеялом, он вспоминал. Восьмой класс. Старшая сестра вернулась после трёх лет отработки по распределению после окончания пединститута. Они жили в частном доме. Отец разделил его спальню на два «кубрика». Один, с окном на улицу, отдали сестре. В его закутке поместилась поперёк кровать, рядом тумбочка, и сразу же стенка из досок. Только пройти за ширмочку к кровати и лечь спать. Ему нравилось читать приключения и чувствовать себя надёжно защищённым, словно в глубине танковой башни или в глубоком трюме непотопляемого океанского корабля – ниже ватерлинии, поэтому и отсутствовали иллюминаторы. Или – надёжная подлодка-субмарина, прочные переборки, толстые листы, скованные мощными заклёпками…
Всё собирались родители обклеить доски обоями, сразу почему-то не получилось. Он обклеил переборку сам. Пёстрыми вырезками из польских, шикарно-заграничных по тем временам журналов. Каким-то ураганом занесло их в высокие сугробы Южного Урала. Доставали по блату, с переплатой. Это было большой удачей.
Улыбчивые белозубые «кобетки» – «ладни плечи», музыкальные группы, одинаковые в долгогривости кудрявых, непривычных здешнему глазу причёсок, подковках пышных усов, длинных, похожих на полупальто – пиджаках? сюртуках? Чёрно-белые и цветные, блёклые фото, плохо пропечатанные, на дешёвой шуршащей бумаге.
Электропроводки не было. Он пользовался «колбаской», китайским фонариком на круглых батарейках. В темноте включал его, резко водил белым лучом, и фотографии на переборке оживали в полутенях, у них появлялась мимика, жесты, они сдвигались с мест, приплясывали в лёгком, беззвучном шабаше. Он молча напевал слова «пьёсэнок», не зная мелодии, всякий раз по-новому, как акын на лошади – что видел, о том и пел. Было много «дз» и «пши», в этой бессмыслице странного языка он сам смысла не понимал и не хотел, но было забавно отыскивать в странных сочетаниях звуков названия знакомых предметов. Он мог шептать, орать в пустом доме, оглушая себя, и ему казалось в какой-то момент, что он на сцене – популярный, всемирно известный эстрадный «звязд», талантливый любимец поклонниц.
Однажды он забыл пластинку на подоконнике. Итальянская эстрада. Винил деформировался на солнце, и когда пластинку слушали, в итальянскую речь неожиданно врывалась фраза, совершенно чётко, на русском языке – «сидел я в камышах и вдруг со стула полетел». Это был предмет постоянного буйного веселья, когда приходил сосед, «лепший друган», радиолюбитель Илья Викторов. Смеялись до колик.
Так он развлекал себя, когда надоедало читать или уставали глаза при слабеющем и неверном свете фонарика, было больно до рези и казалось, что в них попала колючая пыль.
Как сейчас.
Позвонил Виталий, отвлёк от воспоминаний, спросил, что надо купить.
– Корень имбиря, лимоны. Буду лечиться – похоже, я «поплыл». Сломался.
– Может, лекарство?
– Нет! Имбирь – проверенное средство! Чтоб ты знал – в Японии есть институт имбиря! Они давно поняли, что полезно! Вези джинджер! Ну, может быть, клюкву. Только нашу, не американскую. Та огромная и сухая, как опилки. Её не бери. Если совсем худо станет, тогда перейду на лекарства.
– Ну, пока.
– До встречи у раковины!
Он встал. Нащупал тапки. Поплёлся умываться. Есть не хотелось. Горло было чужим.
Сомнений не осталось – простыл.
– Будем бороться, – сказал себе вслух, без энтузиазма.
Приехал Виталий. Пальма что-то пыталась рассказать, пела «оду к радости», запыхтела, пасть разинула, красиво язык выложила между белоснежных клыков.
– А брюхо-то какое грязное! – пристыдил Сергей. – Ползали на территорию противника? За ловкими кошаками?
– Были в «злой школе», натаскивал. А то уж совсем стала ласковая, как кошка домашняя. Повозились немного. Надо будет её помыть.
– Часто нельзя, у них в шёрстке что-то полезное есть, они не просто так лижут разные места. Кушать хочешь? – спросил он Виталия.
– После бассейна не помешает.
– Счас я быстро сварганю чего-нибудь вкусненького. Тебе пицца вчерашняя – как? Понравилась?
– Вполне.
– Почему смолчал, не заценил сразу?
– Ты же знаешь, я могу и сапог всмятку съесть, неприхотлив, ты уж не обижайся.
– Вот мы сейчас сапог замаринуем, потушим его с овощами… ну и всё – поверху майонезом! На сале – естесссенно. Совсем другой аромат и корочка румяная!
Он побрёл делать пиццу. Из носа текла скорая водичка, платок быстро стал мокрым, запахов он не обонял. Мелко настругал имбирь, залил его кипятком, подождал немного, выпил жадно, надеясь, что скоро всё пройдет. В жар бросило, приятная горечь обожгла горло, смягчила, нос освободился от соплей, он ощутил лимонный аромат имбиря.
Пробовать пиццу не стал, сейчас бы всё равно ничего не понял, так присолил, на глазок.
Пальма не спускала с него глаз, пристально следила за каждым движением.
Виталий нахваливал, а Сергей поел вяло, заставляя себя, не ощущая вкуса, словно вату глотал.
– Мы сегодня Марину должны на Казанский вокзал отвезти. Домой едет, в родной Саранск, сессию сдавать. Последнюю. И диплом. Вечерний поезд, в полдесятого.
